Что про этот курс для взрослых могу сказать – ну крутотень прям. Видишь, вот говорим обо всём этом, и ум очищается. Я-то знаю, это как под наркотой, тоже о крутых вещах толкуешь, о разных идеях классных и всё-такое. Я по Марку скучаю как раз из-за этого, он всё говорил, ну как бы… как сказать-то… структурировано. Всё у него по полочкам разложено. Связано. Оно так и понимается легче. И всё это обошлось мне всего в фунт, чувак!
Училка, Элейн, – очень милая девушка, по ней и не скажешь, что она успела окончить универ и получить все эти степени. Глаза большущие, как два омута любви. Она как будто постоянно немного удивлена, но это не так. Прямо как та баба с телека, никак не могу её имя вспомнить.
Нас тут восемь. Большинство из них вроде даже пальцы не особо гнут. Есть две девчонки, сидят вместе: одна сказала, что она домохозяйка, но выглядит уж слишком молодо. Так и хочется сказать ей: «Может, просто скажешь, что ты замужем и недавно родила, а не домохозяйка, не?». Но не скажу, это ж не моё дело: если девчушка хочет называть себя домохозяйкой, пусть называет. Другая – типа студентка. Есть тут ещё бывший военный, вроде мой ровесник. У него на шее такой прыщара, что – знаю, что так думать неправильно – так и хочется надавить на него, чтоб заварной крем брызнул через всю комнату! Но нехорошо так думать. Ещё пара панков, походу, парень с девушкой. Наводит на мысль, что было бы здорово привести сюда Эли, но она не в игре – у неё же смены в пабе. Вообще-то, она сама ходила на уроки продвинутого английского в Лите.
Так прикольно представлять, что Эли – домохозяйка… Хоть мы, типа, и не женаты!
В первый раз я отвечал на уроке, когда мы проходили Жан-Поля Сартра. Стеснялся чутка, думал, что несу какую-то околесицу. Я и не думал, что у меня хватит смелости хотя бы заговорить, но прикинь, я как завёлся, так и попёр. В основном чепуху, какую-то гнал; о том, что французские тёлочки красивые и всегда хорошо одеваются. Чувство стиля, сечёшь? Потом подумал о той, которую однажды Больной притащил из Парижа, и хотел сказать, что все французы также культурны, как Сартр. Но прикинул, что она могла выглядеть как панк, но при этом оставалась бы красивой француженкой, так что чё-то я напутал. Но даже несмотря на то, что я все перепутал, никого это особо-то и не волновало.
Потом проходили Канта, по нему я уже не отвечал, но просёк этого котяру. Мутная тема. Говорит одно – делает другое. И вот, в этот жаркий вечер, пока снаружи всё ещё палит солнце, мы говорим о «Преступлении и наказании», о том, как Раскольникову пришлось заплатить за своё преступление. И тут-то мне есть что сказать, возьму реванш за первый раз. Мы давным-давно обсуждали это с Марком, а потом я взял эту книгу у своего приятеля, Крисси Безликого, в тюряге. Это навело меня на мысли, что я, походу, по полной расплачиваюсь за свои преступления. В голове, типа. Ну морально, сечёшь? Взламывать хаты по-тихой? В молодости меня вообще не волновало, кого я обчищаю. Ну, не то чтобы мне было наплевать, просто я их в принципе-то не видел, этих людей. Я как думал: «Эти богатые коты уже не знают, куда добро девать, а вот он я, в их доме, помогаю!»
Образование.
Делает тебя лучше.
Но не в случае с Марком, он ведь, по сути, предал нас. Но он не всегда был таким. Правда не был. Пока на герыч не подсел. Солсберийские скалы всё испортили. Даже Больной: он не был настолько плохим до того, как начал ставиться. Плохим всё равно был, само собой, но не настолько.
Видишь ли, я и не думал, что на этих курсах читают Достоевского и всё такое. Я думал, тут только правописание и прочая лабуда, в которой я, прямо скажем, полный ноль. Я начинаю говорить, и меня осеняет: может, Марк проклял себя, тем что нагрел своих же корешей. Ну я и рассказал всю историю, само собой, опустив имена. Когда заканчиваю, мне кажется, что сейчас на меня обрушится весь национальный фронт, а они все сидят, молчат и на меня лупят, прикинь?
Слышу, как на улице орут ребятишки. Ну, играют там, всё такое.
– Вы очень проницательны, – говорит Элейн. Она такая добрая, и голос у неё добрый. Весь такой правильный, но добрый.
Я снова вжался в себя. Смотрю на настенные часы -тиктак-и радуюсь, что скоро конец. – Да не… не-а… я не… я балда просто, да и всё, ага.
– Нет, это не так, – крайне настойчиво говорит она. – Ты схватываешь суть, Дэнни. Может, ты и запустил базовое образование, но ты далеко не балда. Ты имеешь глубочайшее и удивительное интуитивное понимание, поднятых в этих романах проблем. У многих людей есть образование, но их эмоциональный интеллект весьма ограничен, – продолжает она, а остальные всё зыркают на меня и кивают. Я замечаю в глазах этой девчонки пылающую страсть, чувак.
Это уже слишком…
– Ну, ладненько… – говорю, пытаясь встать, ведь мы уже закончили. Я так смущён, чувак, меня прям трясёт, как будто я под герой, или скорее, как при ломке. Встаю, уставившись на свои ноги, как пацанёнок мелкий. – Эх, увидимся, – и потихоньку ковыляю прочь.
И вот я уже на улице, несусь вниз по дороге, на случай если кто-нибудь окликнет меня, нужно как можно дальше убраться от этого здорового здания колледжа Телфорд на Крю-Толл: по итогу, возвращаюсь на автобусе «Нумеро Уно» в солнечный Лит.
Жарко, чувак, в автобусе битком, все бухают и орут друг на друга. Может в этой жизни есть что-то большее, чем просто бухать и орать друг на друга…
Я хоть и чист, но будто под кайфом, вот как ешками вкинулся. Что, если это всё правда? Элейн – девчонка образованная, шарит же, не стала бы просто так говорить. А может, это и правда! Может, этот пацан Мёрфи не такой уж безнадёжный непуть, как оказалось!
Я весь в предвкушении, возвращаюсь домой, капец как хочу рассказать Эли об уроке, но она приходит со смены полностью выжатая и отрубается. А я лежу с ней в кровати, заведённый до одури. Может передёрнуть? Ну не, неправильно это: неуважительно как-то, что-ли.
Мне казалось, что я чересчур разогнан, чтобы уснуть, но всё-таки засыпаю. Вот в чём плюс, что живешь так высоко, над Киркгейтом, в этих квартирах!
На следующий день, я ранёхонько проснулся, чтобы сходить отметиться. Потом зашёл домой к маме, на чашечку чая. И вот они, собрались, сидят: сестры мои, Шивон, Лиз, Рошин, Шона и Иветт, целую вечность её не видел, она прям тётька уже, вон, даже титьки выросли. Прикольно так. Головняк такой, наверное – быть девчонкой; только вчера ты играла с куклами, потом эти штуки выросли, и внезапно, ты сама становишься куклой, с которой хотят играть всякие мерзкие чуваки! Мой младший брат Коннор тоже тут, с какой-то девушкой, её не знаю, его цыпа, походу. По телевизору гонки, но никто не смотрит, даже звук приглушён.
– Ну привет, блудный сын, – говорит ма.
Да, давненько я не захаживал. Ма вроде схуднула. Вся в делах, как всегда. Ну и хорошо, что в доме движняк. У девчули моего братишки Коннора коричневые волосы, ужасно сальные, но у неё крутая красная кофта, моя старшая сестра Лиз трещит по телефону с газовщиками, а младшая, Иветт, сидит в кресле и читает журнал про Джорджа Майкла – ну тот парень из Wham, который, говорят, в реальной жизни, грек. Шив и Шона шушукаются про какую-то знакомую девчонку.
Мама указывает на посылку, которая лежит на кофейном столике. – Тебе, из Лондона. Сто лет тебя уже ждёт! Расписалась даже за неё!
– Оу, – отвечаю.
Чувак, они вылупились на меня, как будто Рождество на дворе. Зыркают туда-сюда: на меня – на посылку. Ну в этой комнате и смотреть-то больше не на что, кроме старого, сломанного буфета. У него не хватает одной ножки, но он подпёрт большим чайным ящиком, такие обычно при переезде используют. Ещё есть грязный обшарпанный стол и совершенно новый белый кожаный гарнитур, дешманский комплект из «Horizon Furniture Warehouse». Мне спасибочки, за гарнитурчик-то: мне тогда чутка деньжат привалило.
У Коннора, моего братишки младшего, сопли текут из носа к верхней губе, нижняя челюсть отвисла, но острые вороватые глазёнки сверкают из черепушки, а он говорит:
