Стартовый капитал пришёл откуда не ждали.

Настоящее эдинбургское лето 82-го (шесть ёбаных лет назад – куда они делись?) – душное, влажное, пасмурное и хмурое, и периодически ещё и ахуеть какое холодное. Джон привёл меня и Рентса в паб «Brunswick», что на Уок, познакомить с Алеком Конноли, мужиком, с которым он работал на почте. Джон объяснил, что Алек управлял их отделением. Был практически неприкасаем. Его трижды увольняли из «Royal Mail», но он всякий раз возвращался. Изворотливый, краснолицый алкаш, Алек «Почта», был одет в темно-синее поношенное пальто с поднятым воротником и белую толстовку «Milwaukee Brewers» под ним. Для такого обмундирования было слишком тепло – это скорее походило на тщетную попытку скрыть похмельный колотун. Перед ним стояла пинта пива, к которой он прикасался лишь изредка. Большую часть времени он уничтожал одну стопку виски за другой, сначала их ему ставил Джон, а потом уже и мы.

Алек читал задние страницы «Evening News»: – Всё «Хибс» да «Хартс»… и ни одной путёвой команды среди них, – бурчал он.

Рентон попытался поддержать разговор: – А какая из них тебе больше нравится, Алек?

– Я поддержу ту команду, что поддержит меня.

Но я прикинул, что для его поддержки потребуется бригада рабочих, строительные леса и страховочные ремни. Сдвинуться с этого стула он был явно не в состоянии. Как же он мог помочь нам осуществить наши рок-н-рольные мечты?

Но мы с Рентсом сидели и слушали его хриплый голос: – Джон за вас ручается. Говорит, вы умеете держать язык за зубами, как и он.

Мы молча кивнули в унисон. Я и Рентс сразу решили, что лучшее решение – подражать Джону.

– Вы ж тут неподалёку остановились, да?

– Брунсвик-стрит, – сказал я ему. Я снимал комнату в квартире на верхнем этаже.

– Перфекто. Ваше дело – чтоб чайник был в поряде.

Мы переглянулись, словно это был закодированный эвфемизм, который нам предстояло расшифровать.

Алек одобрительно посмотрел на Джона. Малец явно прошёл проверку на умение не балаболить лишнего о сути аферы. Он и не подозревал, насколько это было легко для Джона, который никогда не использовал и одного слова там, где можно было бы обойтись нулём. – Мы приносим вам письма, – он оглянулся, когда в паб вошли двое парней, кивнул одному из них и понизил голос, – вы их распариваете и аккуратно открываете. Там банковские карты. Через два дня приходят PIN-коды. Мы приносим их вам. Распариваем, открываем, снимаем наличку в банкоматах, и запечатываем эти пиздюльки обратно. А потом возвращаем на почту для доставки. Вкусняшка. Вы в деле?

– Да.

– Значит… все системы наготове, – пробормотал он, коротко кивнув на снова опустевшую стопку. – Граус. Двой ной.

Короче говоря, всё прошло просто ахуенно. Нам хватило денег на оборудование и подержанный фургон. Марк постоянно напоминал, чтобы мы не проронили ни слова: – Если уёбки в Лите просекут об этом – до нитки обчистят.

А я умел хранить секреты.

Я упомянул Марка Рентона не просто так – он здесь! Приехал из Амстердама, появился как только Ролло ретировался, скорее всего, на поиски чего-то, чтоб поправиться. И, что ещё страннее, он вошёл вместе с ахуенно горячей клубной тёлочкой, которую представил нам как Моник. Выглядит он хорошо. Всё такой же худой, но более беззаботный и осознанный. Если, как говорит Нил Янг, каждый героиновый наркоман похож на заходящее солнце, то Рентс, судя по всему, пришёл в себя и теперь наслаждается своим рассветом. Его рыжие волосы, слегка поредевшие на висках (я заметил, как он изучает мою линию роста волос), стрижены под двоечку, цвет лица уже не тот молочно-белый, что раньше. На нём бутылочно-зелёная куртка с отложным воротником, признаюсь, завидная вещица, и выцветшие голубые джинсы. Зависть взяла бы и за женщину, но тут же Стелла, и я могу потягаться с ним, будучи среднячком из четвертого дивизиона, выступающим со звездой первого. Но эта куртка… Рентс никогда не отличался стильным гардеробом, но иногда у него просыпается чуйка на приличную шмотку. – Сукно, – я одобрительно тереблю ткань, перекрикивая музыку.

– Кайфово рубите, – говорит он, в его голосе непривычная хрипотца, сменившая прежнюю наркоманскую гнусавость. – Мне понравилась та кассета с новым материалом, что ты прислал.

– Мутишь что-то в Даме? Может группку собрал?

Он смотрит на меня так, будто я его подъёбываю. Может и да. Хоть музыкальным талантом Марк и не блистал, вкус у него был неплохой, он написал пару добротных текстов. Я чувствую, что обязан продолжать эту сказку, высекая вымысел в реальность, как это часто делают друзья. – Ты неплохо играл на басу.

Он испытующе смотрит на меня, и мы оба разражаемся смехом, заключая друг друга в объятия. – Стиви, хуйня я, а не басит. И не гитарист. И не вокалист. Я давно отказался от этой конкретной мечты.

– Да я не сильно от тебя отстал, дружище.

Он отстраняется и охватывает моё лицо потными ладонями. – Чего?! Мне понравился новый материал, Стиви, без пизды.

– Да ну, пора уже с этим смириться, и я как раз пытаюсь это сделать, с тех пор, как лейбл нас кинул. У меня был призрачный шанс, и мы пару месяцев были на самом гребне, но этот поезд ушёл. Я всегда буду этим баловаться, но у меня теперь настоящая работа, и так классно наконец что-то давать, а не продолжать сидеть на шее у своей девчонки. Ролло-то, гитарист, у него и так нет ни хуя, кроме рок-н-ролла -а это безответная любовь-и жгучего пристрастия к гере. А у меня есть Стелла, – я киваю в сторону танцпола, где четыре девочки являют собой захватывающее дух сочетание красоты и грации, – и этого более чем достаточно.

– Рад за тебя, дружище. У меня с тем, чтобы зацепить девчонку, никогда особых проблем не было, ну, если только я не под герой, а вот удержать её, это совсем другая история.

– И у тебя, блять, сейчас всё идёт более чем хорошо.

– Ну, так и ты не отстаёшь.

– Ещё бы. Как мы умудрились снять самых горячих тёлочек на свете?

– Двигаемся на чистом, дружище.

Не могу удержаться: – Так забавно, ты говоришь точь-в-точь как ещё один портовый парень, с которым я до сих пор общаюсь. Он с Бананов.

Его лицо слегка бледнеет. – Ты контачишь с Больным… когда, блядь… – и он без остановки вертит головой, поглядывая на дверь, будто ожидая подставы.

– Да успокойся ты. Я бы тебя не сдал, ебантяй! Выдыхай, чувак…

– Прости, дружище, я просто немного нервничаю. Я поступил как мудак, с теми деньгами, но я был пиздец в отчаянии… Ты ничего не слышал о Спаде или… – его адамово яблоко дрогнуло, – …Бегби?

– Больной ни о ком из них не упоминал. Я с ним не так часто вижусь, но он хотел прийти на концерт. Думаю, он отрезан от Лита так же, как и ты.

Кажется Рентс хочет выговориться. Делает глубокий вдох. – Так забавно, я вроде как скучаю по нему, но мне нужно было сжечь мосты. Друзья… вы друг друга убиваете. Не ты, но… – говорит он с предостерегающей улыбкой, – мы с тобой всегда были довольно благоразумны. Ну, типа, мы тоже разъёбывались, но музыка была нашей главной скрепой, – улыбка становится шире, – если не считать великую аферу с пост-продакшеном, конечно.

– Если не считать великую аферу с пост-продакшеном, да, – признаю я.

– Но у меня и Больного, – продолжает Рентон, – всегда были только наркотики, воровство и аферы. Спад – то же самое. А Бегби – он и есть Бегби.

Я смеюсь в знак согласия: – Бегби и есть Бегби.

Музыка становится громче, и разговаривать дальше становится бессмысленно. Мы переносим общение на танцпол. Тела извиваются и корчатся под стробоскопом, и мы растворяемся в этой массе, становимся её частью. Боже мой, этот эйсид-хаус… кажется, будто все на свете преисполнены любви. И я не могу припомнить ни одного человека из нашего поколения, которого эта революция могла бы обойти стороной.

Глава 13Аккуратные маленькие посылки: 1

И мой взор упал на лицо этого челове-

ка, и лицо его было бледно от ужаса.