– Конечно, – улыбаюсь в ответ. Я вовсе не горю желанием выходить на улицы Парижа с кем-то, кто выглядит так, будто сбежал из Сальпетриер ⁴⁴.

Картина вышла довольно приятная: мы устроились за уличным столиком в кафе на углу и глушим коньяк, счёт за который, естественно, оплатит Эшли. Час пик уже позади, но бульвары города оживают в сгущающихся сумерках. Из-за моей спины прямиком в душную ночь просачивается соблазнительная аккордеонная музыка. Надменные, уверенные в своей неотразимости женщины всех возрастов грациозно расхаживают туда-сюда. Присущее французским тёлкам чувство того, что необязательно выглядеть как проститутка, чтобы двигаться соответствующе, а если двигаешься как проститутка, то и выглядишь соответственно, никогда не перестанет меня поражать.

Бедняжка Лидия. Пока Эшли пересказывает подробности этого ужасного происшествия, я смотрю на неё, и рептильная часть моего мозга вопит: лучше бы на её месте была ты. И дело не в сексизме, или надежде на более приятную еблю, тут сугубо прагматичный расклад: жировые амортизаторы толстушки снизили бы вероятность повреждения. Когда Эшли спрашивает, где я остановился, я объясняю, что живу у друга, на южной окраине, в самой жопе.

И как по заказу, мобильник в кармане заводит тошнотворное, вибратороподобное жужжание. Фабьенна на линии, походу в ярости. Связь хорошая. Я даю ей проораться с полминутки, позволяя ей загнать саму себя в угол, продемонстрировав всю глубину своего эгоцентричного мелочного бытия. Когда она выдыхается, я обрушиваю на неё свою контратаку размеренным, прерывистым тоном. – Очень плохие новости, Фаби. Моя подруга… – Эшли смотрит на меня с благоговением истинной верующей, наблюдающей за явлением святого, – …попала вочень серьёзное ДТП, её сбила машина и водитель скрылся с места преступления. Завтра первым делом я лечу к ней в госпиталь Бельведер. Другая подруга, видела это всё своими глазами, она до сих пор в шоке, так что сегодня вечером я присматриваю за ней. К тебе завалюсь demain ⁴⁵.

– Но мы же только сегодня встретились…

– Понимаю, мне тоже жаль. Но дело серьёзное. В таких ситуациях нужны все руки на палубе, – я улыбаюсь официанту в белой рубашке и черном жилете, который подносит ещё два коньяка, и подмигиваю напряжённой Эшли.

– Но…

– Повторюсь: очень серьёзное ДТП, подруга в больнице. При таких обстоятельствах мы просто обязаны помогать. Позвоню позже. Оревуар, – и кладу трубку, отшивая эту яйцекрутку.

– Всё в порядке? – Эшли умоляюще смотрит на меня.

– Да. Расставил приоритеты. Главный на данный момент – Лидия и ты.

– Но тебе не стоит портить себе отпуск из-за нас…

Я прерываю её поднятием руки и качаю головой. – Я сделаю всё возможное, чтобы вы обе были в порядке. Когда люди протягивают мне руку дружбы, как это сделали вы на пароме, я, как говорят американцы, встаю к домашней базе ⁴⁶. Какой же я после этого человек, если отвернусь от друзей в беде?

Она снова осыпает меня сбивчивым потоком благодарностей. Аккордеонист проплывает мимо, затем резко останавливается и скорбно смотрит на нас. Это приятное вторжение, хотя Эшли от этого неуютно, и она кидает несколько франков в протянутый берет, чтобы отвадить его.

Изрядно накидавшись, мы возвращаемся на флэт. Эшли обнимает меня и смотрит на диван. – Не знаю… я не знаю, смогу ли я сегодня переночевать одна…

– Понимаю, – беру её за руку и смотрю в глаза, – Давай я лягу спать с тобой. Приставать не буду, – уточняю я, пытаясь различить разочарование в её выпученном взгляде. – Мы просто будем рядом, чтобы поддержать друг друга. Звучит неплохо?

– Думаю, меня это устроит…

Мы, пошатываясь, добираемся до спальни. Я раздеваюсь до семейников и залезаю в постель. Толстушка исчезает, предоставляя мне время, чтобы достать гандон из часового кармана джинс и положить его на тумбочку. Возвращается Эшли, облачённая в длинную, тошнотворного вида ночнушку. Беспардонно несексуальное бельё – даже маман сочла бы этот наряд слишком викторианским и целомудренным. Gesu cazzo onnipotente ⁴⁷!

Эшли забирается под одеяло. Её голова падает на подушку, я пододвигаюсь и обнимаю её. Она шумно выдыхает, когда её глаза вспыхивают в скудном свете. Я начинаю поглаживать её преступно короткие, но всё ещё роскошные вьющиеся каштановые волосы, мои вторгающиеся кончики пальцев наслаждаются углублениями кожи головы между фолликул.

– Ты как?

Она тревожно кивает.

Мой стояк упирается ей в живот. – Извини. Так уж вышло, что это естественная реакция, когда лежишь рядом с прекрасной женщиной.

– Я не прекрасная, – говорит она, наморщив лицо, – я толстая.

– Чушь. Ты исключительно привлекательная девушка, – говорю я, любуясь её милым личиком. – И у тебя шикарная фигура.

– Нет, не шикарная. Я толстая.

Я прикладываю палец к её губам. – Если ты ещё раз произнесёшь слово на букву «Т», я буду вынужден настаивать, чтобы ты сняла эту ночнушку.

Она тихонько хихикает с этого.

– Я уверен, тебе уже куча парней говорила, что у тебя красивые сиськи.

– Ну может, один или два, – кокетливо отвечает она.

– А дай-ка мне посмотреть.

– Нет! Я так не могу, – говорит она с наигранным возмущением.

– Да ладно тебе, сними ты эту ночнушку, – уговариваю я, потирая ткань на подоле между большим и указательным пальцами. – Ну же. Будь умницей. Дай хоть мельком глянуть на твои сисечки.

– Не могу, я слишком…

И снова палец к губам. – А-а-ааа… что я тебе говорил? Ну давай! У тебя же был парень, да? Ты же занималась любовью?

– Один раз… с парнем из универа…

– Что ж, парню очень сильно повезло, – улыбаюсь я ей в пыльном свете, – Дай мне посмотреть на твои сиськи, – шепчу я.

Она садится на кровать и нервно стягивает с себя ночнушку, обнажая пару крышесносных дынь. Животик слегка выпирает, но она, ахуенно крепко сбита, а не расползается во все стороны, как я боялся. Она трепетно смотрит на меня, ожидая одобрения.

– Какие формы!

– Спасибо… Рада, что тебе понравилось…

– А кому бы они не понравились, – говорю я, протягивая руки и медленно обхватываю упругие груди, она делает резкий вздох, будто я ударил её ножом, – Просто, блин, а-хе-рен-ны-е!

Она издаёт странный слезливый смешок, но я чувствую, как её тело поддаётся. – Мне немного неловко, потому что я крупнее большинства…

– Чушь! Ты выглядишь совершенно потрясающе. И готов поспорить, твоя попка настолько же восхитительна, как и твои сиськи!

– Даже и не знаю, что сказать!

– А ты и не говори, – подбадриваю я, – просто перевернись на животик и дай посмотреть.

Она лукаво повинуется, переваливаясь, как детёныш панды через бамбуковую чащу, и два полулуния возникают прямо у меня перед лицом. Я начинаю медленно мацать её булки, шепча на ухо: – Ты прекрасна, Эшли: у тебя потрясающее тело…

В такт плотным круговым движениям моей руки по её попке, Эшли начинает прижиматься, а затем тереться лобковой костью и клитором к матрасу. Она стонет, пока я осторожно работаю сначала одним, а затем вторым пальцем свободной руки по её тугой влажной щёлке. Когда я ввожу практически до второго сустава, я останавливаюсь, позволяя ей задавать ритм своими движениями. Вскоре она уже активно налегает на мои твёрдые пальцы и кончает, издавая трель прелестных писков. Я натягиваю резинку, приподнимаю её бёдра и вхожу в налитый кровью, обрамлённый густой чащей, тоннель любви, наслаждаясь восхитительным стоном, доносящимся из другого его конца. Начинаю медленно её ебать: идеальное сочетание влажности и упругости. – Оооу…

– Скажи мне, что ты красивая, – приказываю я сквозь стиснутые зубы, почти срезая фаску со своего члена об её металлическую кухонную щётку.

– О-ох… продолжай… – рявкает она, вцепляясь в изголовье кровати, – …это так приятно… ох… ох…

У английских телочек всегда «ох», у шотландских – «ау». Я останавливаю толчки и выхожу из неё наполовину. – Только если ты скажешь мне, что у тебя красивое тело.