Вот, к примеру, на прошлой неделе, прохладным мартовским деньком, изрядно отъебав друг друга до потери пульса, мы завалились в паб. На джук-боксе играла 10cc – «I’m Not in Love». Эта сопливая, сентиментальная попса, которую я всегда ненавидел, пробрала меня до самого ёбаного сердца, разрывая душу в клочья. И что самое странное: я даже не вспоминаю об особняке у реки, что принадлежит её старику! Ну… очень редко.

Наставление Эдди пылает в голове: когда ёбырь влюбляется – туши свет.

Посему, я решил, что небольшой вояж по старым подружкам, а может, и по новым, просто необходим. Мне нужны перспективы. Я обязан выяснить, чистое ли это чувство или просто безрассудное влечение. Любовь нельзя принимать как должное – её нужно проверять эмпирически. Есть ли более подходящий для настоящего романтика город, чем Париж? Я сказал Аманде, что мама неважно себя чувствует (правда) и что я еду в Эдинбург, навестить её (ложь). Топ советов лжеца: всегда вплетай в свою ложь изрядную долю правды. И сразу совет номер два: ложь срабатывает на ура, если это правда, в которую мы отчаянно хотим верить. Я лечу в Париж к Фабьенне, мы с ней познакомились два Рождества назад. Она уже пару раз навещала меня здесь.

Вырваться от Аманды довольно сложно. Но вырваться с работы – куда сложнее. Так уж вышло, что Андреас, Тони, а теперь ещё и Лоуренс, оказались троицей образцовых надсмотрщиков. Последний не на шутку встрепенул меня неделю назад, когда зашёл в «САЛОН ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ: КИНО И ЛИТЕРАТУРА». Поднявшись в офис, он расстегнул стильную дорожную сумку, чтобы представить умопомрачительный аппарат – Olympus VX-406, роскошный видеомагнитофон для записи и воспроизведения VHS. Тони заметил мои выпученные глаза. – Неплохая игрушка, да, дружок? Теперь-то ты с Лоузи поработаешь как следует.

В этот момент вошёл Линкольн Лиам, и Тони быстренько застегнул сумку с добром, кивнув нам с Лоуренсом, чтобы мы проследовали за ним в подвал. Там он запер камеру в хранилище, ключ от которого был только у него. – Это остаётся между нами тремя.

Мы с Лоуренсом понимающе кивнули. – Конечно, братан, – сказал он. – деревенщинам такие вещи доверять… не… их только к тракторам подпускать можно.

Я же ограничился соучастнической ухмылкой, Тони разразился грубым хохотом и провозгласил: – Мы, блядь, в деле, – просипел он, и его лицо тут же исказилось маниакальной серьёзностью. Он добавил, обращаясь ко мне: – Ты ищешь таланты, снимаешь их на локациях Лоуренса. И Андреаса подмазывай, – он испытующе посмотрел на нас.

– Хорошенько его обхаживай. Капиш?

Так и порешали, и дело тут же закипело, мы немедленно собрали актерский состав и съемочную группу. Через два дня мы уже приступили к съёмкам на старом складе в доках юго-восточного Лондона. Моя уверенная работа с камерой, хорошая работа со светом и постановкой кадра не остались незамеченными Тони и Лоуренсом.

Что ж, прошлая неделя была довольно прорывной. И в любви, и в работе дела идут как по маслу. Сначала нужно навести привычный порядок, а потом найти в себе смелость его разрушить. И вот я сижу за столом, привинченным к палубе, в унылом баре судна, которое пыхтя пересекает Ла-Манш. Держу в руках мобильник, который выдал мне Лоуренс. Прошлогодняя модель Nokia Mobira Cityman, выданная мне с грубым предупреждением: – Если ты собрался мотаться за пределы этой чёртовой страны, у меня должна быть связь с тобой.

– Он во Франции ловит?

– Да, но звонок влетит в копеечку, так что это на крайний случай, усёк?

Мне это даже на руку. Не хотелось бы оказаться на электронном поводке этой престарелой королевы ³⁸, отслеживающей каждый мой шаг.

И пока я сижу здесь с чашкой совершенно непригодного для употребления кофе, поверхность которого колышется от вибрации судна, я размышляю о том, насколько великолепны технологии! Скоро можно будет доехать прямым рейсом на поезде из Лондона в Париж. Ты только представь! Французы и британцы, прорубаются сквозь девственную плеву туннеля, чтобы пожать друг другу руки! А пока – вонючее, ржавое ведро, на последнем издыхании, с трудом преодолевает бурный пролив. Уёбкам на верхней, люксовой палубе подают еду и напитки. А тут только орущие дети и тупорылые гопники, даже более-менее приличной пиздятинки в помине нет. Смотрю, как бестолковая тёлка размазывает шваброй по полу кофейную лужу, и вспоминаю, как и сам маялся этой хернёй на рейсах Харидж – Хук-ван-Холланд. С Коварным Рыжим Ублюдком.

Рентон.

Мы натворили столько весёлой хуйни. Делали друг друга сильнее в этом холодном, бездушном мире. Ломали его убогие правила. Они называли это бессмысленным вандализмом, а мы называли это эмоциональным вандализмом: этот захватывающий грохот бьющегося стекла, когда брошенный тобой кирпич начисто крошит витрину магазина, он дополняется приглушёнными вскриками и вздохами прохожих, воем полицейских сирен, глухим стуком ваших ног по брусчатке, пока вы несётесь через переулки, и горячее дыхание клубами вырывается на холодный воздух, освещённый сиянием оранжевых фонарей над головой. Литские пацаны в деле.

А потом мы пошли дальше. Лезли на рожон.

Рентон сказал мне как-то, на Элм-Роуд: – Давай разъебём это окно ебучее, но сразу съёбывать не будем. Подождём, пока свиньи приедут, и скажем этим уёбкам, что это сделали два мелких отморозка. Хотя не, лучше…

Этот пиздюк взял кирпич около мусорного контейнера, захуйнул его в витрину магазина, и когда в застывшем ночном воздухе завыла сигнализация, неспешно пошёл к телефонной будке и набрал 999. И мы торчали на той тёмной улице, ожидали полисменов. Когда их машина подъехала и они вылезли, Рентон направился к ним. – Двое парней, подростки, один в бордовом свитере, – терпеливо объяснил он, указывая вниз по улице.

– Типа футболки «Хартс»? – уточнил коп

– Нет, – сказал Рентон, – джемпер винного цвета, шерстяной с белой полосой, а внутри неё – синяя.

Он описал свитер, который когда-то носил бедолага Кизбо, он сейчас в тюрьме сидит, ВИЧ-положительный. Мы продолжили искренне и взволнованно отыгрывать роль целок-первокурсниц, выбравшихся пропустить по стаканчику и поневоле ставших случайными свидетелями этого дикого беспредела, учинённого озверевшей гопотой. – Я хотел было за ними погнаться, – заявил Рентон, в манере Малкольма Рифкинда ³⁹, – но мы уже изрядно наклюкались, да и ребята те с виду калачи тёртые.

– Вы поступили правильно, – кивнул коп.

Этим мы и занимались: изводили на говно всех и каждого. Прокачивали друг другу яйца. Я показывал ему как вести себя с женщинами, и наслаждался защитой, обеспеченной им, вместе со своим суровым братом и психованным корешем Бегби, от самых отмороженных обитателей порта, завидовавших моим завоевательным походам к их предполагаемым пассиям. Я нёс ответственность за сексуальную инициацию рыжего имбецила, руководствуясь принципами Риса. Сперва – с маленькой шлюшкой Тиной Хейг на товарном складе, а потом, когда мы пацанами рванули в Амстердам: я практически силком затолкал его в тот бордель на улице красных фонарей, чтобы он сподобился на ту престарелую шмару с витрины! Мы перепробовали всю дурь, ввязались в каждую мутку и наебалово, какие только подвернулись. Мы, блядь, командой были. И этот пидор всё похерил из-за пары жалких, ёбаных, тысяч! Ахуенно!

Настрой меняется к лучшему, когда рядом со мной садится пара телочек. Первая – в очках, передние зубы немного выпирают, красива и сексуальна. Но пока это не способны понять ни она сама, ни весь этот правильный мир. Всё упирается в восприятие. Они видят лишь чёрную оправу и линзы. А я вижу сперму на лице и очках сексуальной библиотекарши. Зеленый огонек надежды еще мерцает на западе: по жизни нужно быть оптимистом. Вторая – довольно пухлая курочка, одета мамой, гардероб собирался в центре модного неблагополучия. Ее вьющиеся волосы должны были разливаться по спине каскадом цыганских локонов и обрамляться большими золотыми серьгами-обручами, но они подстрижены настолько коротко, что пожизненная девственность просто неизбежна.