Пока я спускаюсь по улице Ньюве Доленстраат, чтобы заглянуть внутрь, двое носильщиков курят сиги, сгрудившись в дверном проеме. На приливе бодрости, я подваливаю к ним и интересуюсь, не ищет ли отель новых сотрудников. Один из них, молодой парень с широкой улыбкой до ушей и тёплым взглядом, представляется Омаром. Он проводит меня внутрь этой роскошной гостиницы, в тесный офис за ресепшеном и просит заполнить анкету, вопросы продублированы на английском и голландском. Затем заходит другой парень, постарше, в синей рубашке и мятых чёрных брюках, бегло осматривает заполненный лист. Верхний свет делает его волосы почти невидимыми: шелковистыми, похожими на паутину. Его брови нахмурились. Я то подумал, что это будет одна из тех историй типа «мы вам перезвоним», но чуть на говно не изошёл, когда он вскинул голову и сказал: – Можете приступить прямо сейчас?

Блять…

Меня будто молния страха пронзила. Работа всегда приводила меня в ужас. Вкалывать на дядю… лично я приравниваю эту хуйню к долговому рабству. Но собираю волю в кулак. – Да, конечно.

Работа есть работа. Но хуярить на кухне, стоит признать, дерьмовее некуда. Я-то метил на должность обычного портье. Таскать чемоданы постояльцев по номерам гораздо пизже, чем впахивать на раскалённой кухне. И я бы смог смириться даже с этим вычурным мундиром, но по глупости проболтался о своём опыте работы в кейтеринге на лондонских и транс-ла-маншских паромах. И вот он я, брошенный в очередное ёбаное пекло, где на меня орут долбоёбы всякие за ноль чаюхи.

Когда я выхожу на следующий день, начальник, от которого пахнет свежевыстиранным бельём, выдаёт мне форму – такую же чистую, с иголочки, как и сам этот мудак. Затем Омар, улыбчивый марокканец с жемчужными зубами, ведет меня вниз, на кухню. Я знал, что меня ждёт, но всё равно чувствовал, будто вхожу в раскалённую топку. Невозможно даже описать непосвящённым тот дантовский круг чудовищного безумия, что воплощает собой труд на кухне большого отеля. Поначалу в этом хаосе, где люди носятся и орут друг на друга, кажется, будто ты и есть еда ебучая, которую тут прожаривают по полной. Да, ты акклиматизируешься к этому истощающему жару, но лишь отчасти. Я в игре. Стратегия проста: держать нос по ветру, а позже попытаться пробиться наверх на должность портье.

Ожидаемый всеми мудак быстро материализовался. Шеф-повар, Борис Штальман, типичная алкота. Его дряблое тело должно было бы расплыться, но судя по всему было скованно вечным озлобленным напряжением, что особенно выдавали красные лицо и шея – один сплошной рубец под густой проседью. Хотя Омар уверяет меня, что его английский хорош, Штальман каждый раз начинает коверкает слова в стиле «Старски и Хатч» ³⁶, стоит только мне или моему новому марокканскому корешу (который тоже ломает этот язык через колено) рот раскрыть.

Конченый уёбок, по-другому не назвать.

Но надо продержаться. Это как оставить геры на потом.

Борис незамедлительно ставит меня на нарезку овощей. Я довольно хорош в этом и решаю работать на высокой скорости, чтобы смена пролетела быстрее. Уже представляю, как ворвусь в клуб сегодня ночью, считаю часы до конца смены. Вдруг передо мной появляется этот свежевыстиранный лобастый бригадир, которого Омар представил как Маурисио. Он говорит мне поумерить пыл, типа «у нас что, пожар?» и при этом с ненавистью смотрит на Бориса. Ну и чтобы на меня сходу не навешивали ярлык изгоя или тупорылого кретина, я послушно принял правила игры, ответив кивком с подмигиванием.

Смена была просто адской, я так выебся, что почти решил к хуям послать запланированный поход в клуб, и просто завалиться спать. Но порыв холодного воздуха оживляет меня, и я тут же возвращаюсь в игру. Возвращаюсь домой в сумерках, делаю себе сырный омлет, решив не открывать к нему банку бобов в томатном соусе. Я планирую чуть позже вкинуть пару таблов и не хочу всю ночь пердеть, как старый пьянчуга.

Накинул одежду полегче: большую тишку, широкие джинсы, зелёную куртку на молнии и вернулся на улицу. Я пробираюсь по Йордану в клубу «Mazzoо». Холодрыга невыносимая, но в клубе будет жаришка. Как и ожидалось, едва я захожу и направляюсь к танцполу, как на меня обрушивается мощный техно-бит, и жара обволакивает меня. Здесь тесно и душно, но после смены на кухне это вообще не беспокоит. Диджей немного завысил темп, как мне кажется -об этом говорит и отсутствие девочек на площадке-но, похуй, я просто тону в этой мощи. Возле туалета я беру ешки у дилера с квадратной челюстью.

Царит прекрасная атмосфера: коммуникация не обязательно должна быть вербальной, чтобы быть настоящей. Я наслаждаюсь этим Новым годом в одиночку, бесцельно слоняюсь и киваю встречным, упиваясь своей анонимностью. Рад, что не наткнулся на Арьяна или кого-то ещё из того хлипкого круга общения, что я, вопреки самому себе, успел тут набрать. И тут я замечаю девчонку, вроде бы знакомую. Она здоровается со мной. Я пытаюсь сообразить, откуда я её знаю, как вдруг подходит Омар с неизменной широкой улыбкой. И до меня доходит: половина мудаков в этом клубе, похоже, работают в отеле. И лобастый Маурисио тут как тут, почти неузнаваемый в своих рэйвовых шмотках, обнимает меня. Такое чувство, будто я сегодня сдал какой-то экзамен, и я даже понял, какой именно. – А я думал, ты Бориса с собой приведешь, – шучу я.

Он смотрит на меня с недоверием, а потом начинает смеяться. – Да на хуй этого пидора!

Таблы начинают переть, и прям хорошо так: меня слепит, тело становится ватным. Световое шоу сносит башню. Часы вот-вот пробьют полночь, диджей убавляет музыку и начинает отсчет. Это эйфория; безумные объятья и удары воздуха, когда он снова погружает нас в транc, в такт грохочущему биту. Появляется Арьян, и вечеринка перетекает к нему в квартиру – ту самую, со стремянкой, ведущей к дыре в потолке. Я чувствую, что я здесь свой, что у меня есть глубокая связь с этими людьми, которых я почти не знаю. И что бы в жизни ни произошло, мы навсегда останемся друзьями. Ничего подобного я не чувствовал к своим друзьям дома. Связь – да, была, но я никогда не был уверен, что она вечна. Урок, который усваиваешь, когда перешагиваешь определённый возраст и переезжаешь в новый город: ты, оказывается, сам можешь выбирать себе друзей.

И ещё один, туда же, – экстази в корне меняет твоё отношение к незнакомцам. Тёлочку из отеля «Doelen», которую я узнал, зовут Мила. Мы танцуем и сосёмся. Потом, сидя с ней в углу, под кайфом, чувствуя запах ее волос, её гладкую голландскую кожу, я просто воспаряю в небеса – Просто чтоб ты знал, – предупреждает она, – у меня есть парень.

– А он счастливчик, – говорю я, – но сейчас я чувствую, что и мне должно повезти, – я приближаю свои губы к её за новой волной блаженства.

Когда мы отстраняемся, я внезапно вспоминаю Больного, Спада, Второго Призёра и Франко в порыве огромной привязанности. – Парень… да у меня у самого их несколько, – смеюсь я, – дома, в Шотландии.

Интересно, что ждет их в 1988 году?

Глава 9Давление нарастает.

И шелковый, печальный, робкий

шелест пурпурных штор

пугал меня – наполнял меня

диким ужасом, который я раньше

представить не мог…

– Эдгар Аллан По

Оно всегда было рядом. Он чувствовал, как оно надвигается. Это нарастающее давление. Эта безудержная жажда разрушения. Это шло с улиц, которые он снова начал патрулировать после отбывания срока за тяжкие телесные. Но это шло и изнутри – этот гул в теле, неистовый, неумолимый, прекрасный. Нервы натянуты. Взгляд настороженный. Во рту вечно сухо. Он пытался это осмыслить. Иногда, сквозь туман своего замешательства, он мучительно близко подбирался к полному пониманию. Именно эти моменты частичного осознания терзали Фрэнка Бегби, принуждая его проклинать подрывную силу той энергии, что заключила его в свой злосчастный медвежий капкан. Выписывали ему билет в один конец до зала суда, а оттуда – в тюремную камеру.

И когда на его пути возникали проблемы, он был только рад этому. Он никогда не ощущал себя более живым, чем в тот миг, когда всё замирало в холодной тишине, кровь успокаивающе стыла в жилах, пока голос его оппонента неумолимо стихал, глаза наливались паникой и отчаянием, а он с ледяным спокойствием предвкушал грядущее уничтожение. Даже констатация собственной смерти из их уст звучала как мольба: «Пожалуйста, не убивай». В вихре этого пьянящего гула, Бегби почувствовал привкус металла во рту, пока ускорял шаг, двигаясь вверх по Уок, засунув руки в карманы своей куртки, слишком лёгкой для столь пронизывающей стужи. Прохожие скорее подумали бы, что он пытается сбежать от холода, а не от своих испепеляющих мыслей.