– Ого, – говорит он, когда она укладывается рядом, – это всё мне?
Её рука скользит в его трусы, от её прикосновения он набухает. – А это – мне.
Бог в нас. Мы должны любить и быть любимыми. И будь же светом, от света, в самом свете.
– Я хочу дать тебе куда больше, – он тяжело дышит.
– Этого будет вполне достаточно для начала, – и она стаскивает с него его поношенные боксеры. Начинает сосать его член с таким энтузиазмом и мастерством, что Больной почти сразу чувствует, что вот-вот кончит. Он осознаёт, что она полностью контролирует ситуацию. И это приятно. Борясь с несвойс твенной ему пассивностью, которую вызывала в нём Аманда, он, помогая себе локтями, переворачивается направляя её в позу «шестьдесят девять», стаскивает с неё розово-белые трусики, обнажая выбритую киску, и с лихвой воздаёт ей оральный должок. Они лижут и сосут друг друга в схватке, которую он полон решимости не проиграть: чтобы оттянуть кульминацию, он думает о предательстве своего так называемого друга Марка Рентона.
Наконец, заходясь в клокочущем спазме, Аманда отстраняется от него. Больной высвобождается, разворачивается и входит в неё. С готовностью приняв его, Аманда вбирает его глубже. Он обожает девушек, которые трахаются с яростью, и собираясь кончить, он пытается отстраниться, но она крепко держит его, сжав бёдрами, как тисками. Её лицо заливается румянцем, и, когда её вновь сотрясает оргазм, Больной с благодарностью взывает к высшим силам, понимая, что он может больше не сдерживать себя. Сперма лупит из него, словно из прибитого эпилепсией кролика, и он шепчет ей на ухо:
– Я люблю тебя.
– О, Господи, еби меня, – командует Аманда, её голос прозвучал жёстко и утилитарно, заглушая его порыв, весьма часто произносимый в подобных обстоятельствах, но обычно звучащий на итальянском: «Ti amo». Когда они кончают, их совместный крик, подобный хоральному пению, прокатывается эхом по Оффорд-роуд.
И вот они лежат в объятиях друг друга. – Это было пиздец как круто, – мурлычет Аманда. – Ну, то есть, вау…
– Мы никогда не покинем ни эту кровать, ни комнату. Никогда.
– Меня это вполне устраивает, – и она прижимается к нему крепче, её длинные руки на мгновение обретают силу, сравнимую с той, что таится в её подкачанных верховой ездой бёдрах. Но если первая хватка была порывом страсти, то вторая обнажала подлинную нужду.
Но она не одинока в этих чувствах. Обычно Больной безошибочно отличал искренние порывы от тактического расчёта, но на сей раз, эти романтические излияния рождались в глубине, которую он не мог распознать. Охваченный нарастающей паникой, он принудил себя держаться за фундаментальный принцип: нужно контролировать уровень её неуверенности.
Однако Аманда не отреагировала на его -сколь бы преждевременными они ни были-признания в любви. И Саймон Уильямсон с тревогой осознаёт, что он, возможно, проигрывает эту вой ну. Сквозь призрачную дымку никотина докового бара в его голове злобно пылают слова Эдди Риса: «Когда ёбырь влюбляется – туши свет. Ничего хорошего из этого не выйдет».
Глава 7Разложение и наказание
Но как он может ожидать, что другие
будут строить для него, сеять для
него и любить по его зову, если сам
он не проявит никакого внимания?
– Уильям Вордсворт.
Мы с Эли, типа, только летом съехались. И это настоящая любовь. Я-то думал, мне будет западло прыгнуть с ней в кровать, ну, типа, трахаться, потому что она же была с такими типами, как Больной и другими пацанами, у которых тёлочек было больше, чем у меня. Просто у меня не то чтобы куча тёл было, всего три. Я жёстко нервничал в первый раз с Эли, да мы ещё и на героиновых отходняках были. Врубаешь, вот это состояние, когда вроде слезаешь с иглы, уже как-бы слез, а она с тебя ещё не слезла? Ну, короче, чё-то типа того. Я вспоминаю, как она такая мне: «Расслабься» и типа взяла всё в свои руки, и теперь всё просто агонь, и ещё она сказала, что для неё это было даже лучше, чем с кем бы то ни было.
Не каждому понравится услышать такое! Но, несмотря ни на что, даже после Лондона, это было самое лучшее лето, чувак, мы тупо шатались по городу. Но это всё было тогда. Сейчас на улице дубак, никуда выходить не хочется, но придётся. Надо размутить лавэшки. Она работает, а я нет, так дело не пойдет. Всё ж ясно, как два пальца об асфальт.
Ага, бабла срочно надо поднять. У племяшки завтра день рождения: у малышки Сэмми. Сокращение от Саманты, типа, сечёшь? Пять годков. У них в дому деньжата же не водятся, Шона одна ребенка тянет. Остальные-то девчонки в нашей семье нормально пристроились: Лиз, Рошин, Шиван, но не Шона. Прям как моя ма. Не везёт ей с мужиками, зато у неё есть малышка Сэмми. Ты видел, как эта малая улыбается? Словно свет в твоём сердце зажигается. Обалденный ребёнок. Я-то сам не образец отцовства, как бы. Но мне её жалко, и всю семью ихнюю, таким детишкам же тут ничего не светит, ну в наших краях, типа…
Всё ж должно быть круто, маленький праздник для девчушки, а получается адуха кромешная. Бабок на подарок нет, и накрывает такой депрессняк, чувак, который ничто, ну просто ничто не может развеять – туча чёрная, и всё тут. Ещё этот голос в башке, который твердит постоянно: «Мёрфи – лох». Мне эта шиза совсем не нравится, но заглушить её – никак.
По ящику – ноль целых, хрен десятых, чувствую себя запертым в четырёх стенах. Суетить себе пособие по безработице на-до-е-ло. А Эли работает в баре, в одном из тех крутых студенческих местечек в городе. Но это не для таких, как я. Когда я туда захожу, прямо чувствую, что моя рожа там вообще не к месту. И всегда там у стойки стоит какой-нибудь самодовольный котяра, усища свои облизывает, подкатывает к ней. И меня прям конкретно плющит от ревности. Ну я больше туда и не суюсь. И теперь только и думаю: а вдруг её кто-то соблазнит, пока меня нет? Какой-нибудь скользкий тип вроде Больного, только при бабках… чувак, понимаешь вообще, каково это – быть влюбленным мужчиной? Это адская работёнка, и не верь никому, кто говорит что это не так…
Сидеть тут беспонтово, ну.
Я не могу смотреть новости. Они там все время треплются про старых кошаков, врубаешь? Что они недоедают, что у них денег нет на отопление, и как они просто сидят одни-одинёшеньки и просто потихоньку… помирают. Ну, типа, откидываются. И всё, что остаётся в кресле, когда сын или дочь открывают дверь, а внучата с дежурным «привет, бабуля» вваливаются внутрь – это сморщенный синий ледяной булыжник в кресле. И насколько же всё станет хуже, когда зима наступит по-настоящему. У нас уже дубарь такой, что кажется, будто она и так наступила по полной, сечёшь? Эти бедные старые котяры, которые воевали на вой нах и вырастили следующее поколение котофеев, заслуживают капитального респекта, но всем наплевать. Глупым кошкам втирают всякое и они искренне верят, что ненависть – это выход. Что вот эта вот ненависть к приезжим как раз и согреет хату твоей старушке-бабуле.
Я сваливаю, чувак, уже не вывожу это.
И вот я выхожу на ветренный Уок, просто шлёпаю копытами туда-сюда по этому величественному старому проспекту. Ни гроша за душой, чувак, ветер лупит в челюсть, будто я постоянно ловлю джебы от какого-нибудь пацана из боксёрской секции, что напротив Лит-Вика. Есть одна фишка с пособием: все эти богатые коты, которые ни разу на нём не сидели и которое им никогда не понадобится, вечно твердят, что оно является полезным уроком. Ага, полезным, канеш. И чему ты, спрашивается, учишься? Только тому, что у них всё тип-топ, а ты – на дне помойного ведра. Ой, спасибо, котик, но мы это и так знали! Не обязательно нас этому учить, когда нам и так об этом каждый день напоминают!
А у малышки Сэмми завтра день рождения.
Можно позвать Эли сходить туда со мной. Она ведь тоже любит Сэмми.
Тот пацан, от которого наша Шона родила Сэмми, живёт аж в Инвернессе. И знать не хочет ни её, ни ребёнка. Ох, чувак, это просто в голове не умещается, сердце разрывает. Да как можно вообще завести такую красивую малышку и даже не хотеть её увидеть? И хватает же таких слизняков, которые так с девчонками и поступают. Я на друзей не наговариваю, но Больной, чувак… Когда Рентс свалил с баблом, мы все поехали домой, а он – нет. Остался в Лондоне, весь из себя такой крутой.
