– Вот где будет по-настоящему трудно, Дэви, – сказал отец.

Лишь сейчас, как только он вывел их на следы, отец понял, что Дэвида следовало бы отправить назад в шамба. Джума и раньше так думал. Отец же понял это только теперь, но делать было нечего. Он совершил еще одну ошибку и вынужден был идти на риск. Дэвид увидел огромный, вдавленный, круглый след, оставленный слоном, подметил, где смят папоротник, а где сохнет надломленный стебель цветущего дикого табака. Джума поднял сухой стебель и посмотрел на солнце, затем отдал сломанный стебель отцу Дэвида, и тот растер его на ладони. Заметил Дэвид и поникшие, засыхающие белые цветы, но солнце еще не совсем высушило их стебли, и лепестки не опали.

– Похоже, нам придется туго, – сказал отец. – Пошли.

С наступлением сумерек они все еще пробирались через овраги. Его клонило в сон, и, глядя на взрослых, он понимал, что сейчас главный враг – сонливость, и старался не отстать, сбросить сковывающую его дремоту. Мужчины попеременно прокладывали путь, и тот, кто шел вторым, следил, чтобы Дэвид не потерялся. Когда стемнело, они наспех устроились на ночлег в лесу, и Дэвид заснул, едва коснувшись земли, а проснулся лишь от того, что Джума стягивал с него мокасины и ощупывал ступни ног, проверяя, нет ли волдырей. Отец накрыл Дэвида своей курткой и сидел рядом, приготовив для него кусок холодного жареного мяса и две галеты. Он дал Дэвиду глотнуть холодного чая из бутылки.

– Слон обязательно остановится где-нибудь попастись, Дэви, – сказал отец. – Ноги у тебя в порядке. Не хуже, чем у Джумы. Поешь не торопясь, выпей еще чая и поспи. У нас все хорошо.

– Прости меня, но мне так хотелось спать.

– Ты и Кибо охотились всю ночь. Еще бы тебе не хотелось спать. Возьми мяса.

– Я не голоден.

– Хорошо. Нам хватит еды дня на три. Завтра снова выйдем к воде. С горы стекает много речушек.

– Куда он идет?

– Кажется, Джума знает.

– Это плохо?

– Не очень, Дэви…

– Я посплю еще, – сказал Дэвид. – Можешь забрать куртку.

– О нас с Джумой не волнуйся, – сказал отец. – Ты же знаешь, я не мерзну во сне.

Отец не успел даже пожелать ему спокойной ночи, как Дэвид заснул. Однажды он проснулся от лунного света и вспомнил о слоне, как тот стоял в лесу, опустив голову под тяжестью бивней. Тогда, ночью, думая о слоне, он вдруг ощутил пустоту внутри, но решил, что это от голода. В последующие три дня он понял, что ошибся.

Работая, Дэвид еще раз пытался представить себе слона в ту ночь, когда он и Кибо увидели его при свете луны. «Может быть, я смогу, – думал Дэвид. – Может быть, смогу». Но, убрав тетради в чемодан и выйдя из комнаты, он подумал: «Нет, не сможешь. Слон был слишком стар, и если бы не твой отец, его убил бы кто-нибудь другой. Тебе остается только рассказать все, как было. Постарайся с каждым днем писать лучше, и пусть теперешние невзгоды помогут тебе понять, как подступает первая грусть. Никогда не забывай того, во что верил, и тогда это останется в твоих произведениях, и ты ничего не предашь. Работа – твое единственное будущее».

За стойкой бара Дэвид нашел бутылку виски и недопитую бутылку холодной минеральной воды, налил себе и пошел на кухню к мадам. Он сказал ей, что собирается в Канны и к обеду не вернется. Мадам поругала его за то, что он пьет натощак, и тогда он попросил что-нибудь из холодных закусок, чтобы отправить их в пустой желудок вместе с виски. Мадам принесла холодного цыпленка, порезала его на тарелке и приготовила салат из листьев эндивия. Он сходил в бар, налил себе еще виски, вернулся и сел за кухонный стол.

– Не пейте, пока не поели, месье, – сказала мадам.

– Мне это только на пользу, – ответил он. – На фронте во время мессы мы пили виски вместо вина.

– Удивительно, что вы не стали пьяницами.

– Как французы, – сказал он. И они заспорили о питейных традициях французского рабочего класса, и тут мадам с ним согласилась, но, чтобы поддразнить, ехидно заметила, что женщины бросили его навсегда. Он ответил, что обе ему надоели, и спросил, не согласна ли она занять их место. Нет, ответила она, чтобы вызвать какие-то чувства у француженки, да еще южанки, он еще должен доказать, что он действительно настоящий мужчина. Дэвид ответил, что поедет в Канны, там наконец поест как следует, вернется, точно лев, и тогда держитесь все южанки.

Они нежно расцеловались, как подобает любимому постояльцу и brave femme,[36] и Дэвид отправился принимать душ, бриться и переодеваться.

После разговора с мадам и душа он повеселел. «Интересно, что бы она сказала, узнав, что происходит на самом деле, – думал он. – После войны многое изменилось, и оба они, и мадам и месье, умели жить и старались идти в ногу с переменами. Мы для них – три постояльца и des gens tres bien.[37] А почему бы и нет – доход приносим, не буяним. Русские сюда больше не приезжают, англичане беднеют потихоньку, немцы разорены, и тут появляемся мы, игнорируя заведенные порядки. Но кто знает, может быть, в этом и есть спасение всего побережья. Мы – первооткрыватели летнего сезона, а приезжать сюда летом по-прежнему считается сумасшествием». Он побрил одну щеку и взглянул на себя в зеркало. «Хоть ты и первооткрыватель, – подумал он, внимательно и с отвращением рассматривая в зеркале свои белые, почти серебристого цвета волосы, – но не настолько, чтобы брить лишь пол-лица».

От раздумий его отвлек гул мотора поднимающегося по отлогому склону автомобиля. Он услышал, как зашуршали по гравию колеса и машина остановилась.

В комнату вошла Кэтрин. На голове у нее был шарф, а лицо закрывали темные очки. Она сняла очки и поцеловала Дэвида. Он обнял ее и спросил:

– Ну, как ты?

– Неважно, – ответила она. – Слишком жарко. – Она улыбнулась и положила голову ему на плечо. – Как хорошо дома.

Он вышел, приготовил коктейль «Том Коллинз» и принес его Кэтрин, которая только что приняла холодный душ. Она взяла высокий запотевший стакан, отпила немного и прижала стакан к гладкой темной коже живота. Потом коснулась стеклом груди и сделала еще глоток, снова прижала холодный стакан к животу.

– Чудесно, – сказала она.

Он поцеловал ее, и она повторила:

– О, как приятно. А я совсем забыла об этом. Почему бы нам не вспомнить все, а?

– Нет.

– И все-таки, – сказала она. – Я вовсе не намерена уступать тебя кому бы то ни было раньше времени. Это слишком глупо.

– Оденься и пойдем, – сказал Дэвид.

– Нет. Я хочу побыть с тобой, как раньше.

– Это как же?

– Сам знаешь. Как ты любишь.

– Как я люблю?

– А так.

– Осторожно, – сказал он.

– Ну, пожалуйста.

– Ладно.

– Помнишь, как это было впервые в Гро-дю-Руа?

– Раз ты хочешь…

– Спасибо, что не упрямишься, потому что…

– Молчи.

– Все как в Гро-дю-Руа, только еще лучше, потому что меня с тобой не было. Пожалуйста, не спеши, не спеши, не спеши…

– Да…

– Тебе хорошо?

– Да.

– Нет, правда?

– Да, раз тебе хорошо.

– О, мне очень хорошо, и тебе… и мне, пожалуйста, не спеши…

– Не буду.

– Да… Так. Пожалуйста, давай вместе. Пожалуйста…

Потом они лежали на простынях, и Кэтрин, касаясь его ступни кончиками пальцев загорелой ноги, оторвалась от его губ и спросила:

– Ты рад, что я вернулась?

– Ты, – произнес он. – Ты вернулась.

– А ты и не надеялся? Еще вчера все было кончено, и вот я снова с тобой. Ты счастлив?

– Да.

– Помнишь, когда-то я хотела лишь одного – побольше загореть. И вот я – самая смуглая в мире белая женщина.

– И самая белокурая. Ты такого же цвета, как бивни. Так мне всегда казалось. И кожа у тебя такая же гладкая.

– Я счастлива, и я хочу любить тебя, как раньше. Я не отдам тебя ей, ничего не оставив себе. С этим покончено.

– Ну, тут пока не все ясно, – сказал Дэвид. – Но тебе правда лучше, да?