– Что такое субдепрессия?

– Это когда просто тяжело… отвечать на вопросы. Нет сил на игры.

– Что такое депрессия?

Ответа не последовало. Он опускает глаза, пытается что-то сказать, но только беззвучно шевелит губами, он не может заставить себя говорить. А вокруг звенит тишина пустой комнаты. Он встает со стула, открывает дверь и уходит вдаль по коридору. И еще долго слышны его грустные шаги. Того же, кто наблюдает за ним, начинает подташнивать. Он вдруг сумел почувствовать!

– А что такое ремиссия?

– Да я и сам толком не знаю.

– Достоевский рассказал мне, что не стоит быть излишне скромным в высказываниях. Ницше рассказал мне, что не стоит быть излишне нескромным в высказываниях.

– И что ты сделал с этими знаниями?

– Я натравил их друг на друга.

Он приходит, начинаются игры.

Маслянистые глаза, на это обрати внимание.

Ему сам черт не брат. Он приходит ранним утром.

Знай, если он придет ранним утром, ты захочешь схлестнуться с толпой.

Захочешь напасть на самых подлых.

На тех, кто не оставит тебя в покое, даже когда он уйдет.

Загляни в зеркало. Сегодня держи руки в карманах.

Я спросил: как тебя звать, старик?

Он рявкнул: Мортидо!

– А кто твой читатель? – спросил голос.

– Мой – тот, кто хотя бы по-маленькому ходит в туалет, – ответил я спросонья.

– А кто точно не твой читатель? – спросил голос.

– Тот, кто, сидя в туалете, кричит сквозь дверь, что в туалет он никогда не ходит, – ответил я в тишину комнаты.

– Почему некоторые не вегетарианцы, сталкиваясь с вегетарианцами, проявляют пассивную агрессию?

– По моим наблюдениям, чаще из-за неосознаваемого чувства неполноценности и зародыша чувства вины.

– Почему некоторые не вегетарианцы, сталкиваясь с вегетарианцами, не проявляют пассивную агрессию?

– По моим наблюдениям, из-за отсутствия чувства неполноценности и зародыша чувства вины. Они не чувствуют, что убивать тех, кто менее развит, – жестоко.

– Почему первые некоторые не проявляют агрессию открыто?

– По моему мнению, из-за социального конформизма. Общество в целом не одобряет открытую агрессию.

– А если бы одобряло?

– Тогда – убийство не только тех, кто менее развит, но и тех, кто развит более.

В аудиторию входит молодой человек, молодой Жан-Пьер Лео. Он подходит к обшарпанной парте, за которой сидит преподаватель, садится напротив и, долго не раздумывая, начинает требовать Нобелевскую премию по литературе.

В преподавателе мы узнаем не то Сартра, не то Бунина, не то моего преподавателя по высшей математике.

Преподаватель грустно спрашивает:

– Зачем ты хочешь забрать мою Нобелевскую премию?

Молодой Жан-Пьер Лео отвечает:

– Она мне нужнее, ты все равно мертв!

– Да. Но она хранится у моей мамы…

– Да. Но она мне нужнее…

– Да. Но ты ее не достоин. Посмотри наверх, ты видишь у себя над головой стеклянный потолок? Пробить его можно лишь головой демона, и он оттого погибает. Ты готов пойти на такое?

Молодой Жан-Пьер Лео, который уже не Жан-Пьер Лео, а я в студенческие годы, раздраженно встает со стула и выходит из аудитории. Он недовольно качает головой, чувствует себя обманутым. Сегодня он впервые увидел стеклянный потолок.

– Никому об этом не рассказывай! – кричит ему вслед преподаватель.

– Джим, послушай. Если ты собираешься продолжать в том же духе, то я умываю руки. Ты же знаешь, что за этим последует. Джим, ты спишь?

– Нет, Олли. Я мысленно продолжаю в том же духе.

– Джим, послушай. Заставь его принять таблетки. Они в рюкзаке. Давай, на столе стакан воды, пусть запьет таблетку водой…

– Нет, Олли. Я лучше помедитирую на стакан воды.

Он закрыл глаза, представил стакан воды на столе возле окна. Но не тот, что в действительности стоял на столе, а куда более красивый стакан. И вот тут появились два человека в масках демонов. Это были японец Курт и японка Джейн. Они плясали и дурачились. Они утащили красивый стакан воды в японскую преисподнюю.

– Что такое дьявольское конфуцианство?

– Это когда кровожадные нормы морали и традиции сохраняются, а человеколюбивые – вытесняются.

– Где ты встречал дьявольское конфуцианство?

– В идее особого пути какого-либо народа.

– Хочешь выпить вина?

– Да, конечно.

– Посмотри там, в тумбочке справа от стола. Там, кажется, полбутылки осталось.

– Да, я помню, с приезда Тани.

– Кому ты морочишь голову? Ты что, поверил, что Таня действительно существует?

– Ну…

Долгое молчание. Звон в ушах.

– Вот как все было. Ты топал полтора часа в районный центр в магазин. Купил вино. Пошел назад. Пил его. Один.

– То есть она не вернется?

– Все может быть.

И вот он уже сам не свой. Снова.

– Нет, ну а ты думаешь, он не в курсе?

– В курсе, наверное.

– И ничего не делает. А доктор что сказала? «Я понимаю, тебе сейчас весело и кажется, что всё под контролем, но в какой-то момент самокритика притупляется и… Да и в конце концов это просто губительно для мозга». Вот, губительно! Ты слышал?

– Да ему только этого и надо, он только рад. Даже жаждет! Более чем жаждет погибели. Теперь он и одевается как Иэн Кертис.

Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Что? Кого? Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился… Нет. Я устал. Голову раздувает. Я пишу это, чтобы избавиться от слова «зациклился». Как только я положу ручку, оно вернется с бумаги ко мне в голову. Пока слово гуляет по клеткам блокнота, оно не замечает меня. Я теряю мысль. Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился…

– Посмотри на закат. Видишь? Почувствовал? Так. Не бойся. Ты знаешь, что это такое. Нужно только дать согласие, и ты попадешь в райский сад, не сходя с этого места. Все вокруг преобразится. Ты еще помнишь, как это бывало. Дай согласие, и страх перестанет существовать, и боль уйдет. Ты даже не вспомнишь, что дал согласие. Тебе покажется, что все произошло самом собой. Скажи: «Я хочу».

– Я…

– Давай. Это нетрудно, только два слова.

– Я… боюсь перестать бояться.

Я испугался, не дал своего согласия. Теперь последует наказание…

Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! А! А-а-а! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Блять! Что?! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Сколько еще?! А-а! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился…

Внезапный отлив… боль уходит… затаил дыхание… предвкушение… Теперь внезапный прилив, приятная дрожь по телу. В руках и ногах и далее… низ живота, грудь, шея, лицо, виски… По телу бегут мурашки, невидимые муравьи… они уносят с собой любую болезнь. Расчесанные, шелушащиеся икры заживают, больной желудок восстанавливается в считаные секунды, я чувствую уходящее из тела напряжение, зрение восстанавливается, с глаз спадает пелена…

Прилив лечит тело. Я наблюдаю за собой, я наслаждаюсь. Наслаждение пытается смыть наблюдающую часть меня отступающей волной… требуется усилие, чтобы удержаться. Затем новый прилив. Он лечит душу. Я чувствую, как муравьи бегут по моим воспоминаниям и развязывают узелки. Каждый узелок – что-то давно забытое, спрятанное глубоко внутри меня. Каждый узелок – пульсирующее напряжение, зажатость, с которой ты так свыкся, что обычно и не замечаешь ее… Образы из прошлого являются из темноты подсознания яркими вспышками. Я заново переживаю то, что чувствовал я пятилетний, десятилетний… двадцатилетний я… На мгновение я чувствую боль, а затем чувствую легкость освобождения. С каждым развязанным узелком я становлюсь легче. Улыбка разрывает мне рот. Мир прекрасен. «Мир прекрасен» – говорю я себе, и меня уносит волной…