Пока заваривался чай, я рылся в библиотеке в доме. Там была книга Лим Чже «Мышь под судом». Я так увлекся, что прочитал ее в один присест.

Мне стало жаль мышку. Чичиковых, запрещающих ввоз иностранных медикаментов, я бы жалеть не стал…

Интересно, диагноз уберег бы меня от тюрьмы? Я, как и почти любой оссианец, с юных лет приучен бояться тюрьмы. Психиатрической больницы я боюсь не так сильно. Изнасилования там, насколько мне известно, случаются реже.

В литературе обычно избегают изображения физиологических потребностей, удовлетворяемых в одиночестве. Иногда в литературе ими эпатируют. Как бы, не избегая и не эпатируя, заявить, что я записываю это, сидя в деревенском сортире? Рядом со мной жужжат две мухи. Мне грустно.

Опять, что ли, не получилось?

В детстве, когда она приползала домой пьяная и лезла ко мне со своей омерзительной нежностью, я мысленно желал ей смерти и тут же плевал через левое плечо… она ведь и в самом деле могла однажды не проснуться, а я все же боялся накликать беду.

С тех пор у меня голова поворачивается в левую сторону легче, чем в правую, и я не могу спать на животе, повернув голову направо, а налево – могу.

Недоверие к Простому возникло у него еще в безусой юности. Человек, не сумевший поладить со своим либидо, предлагает другим жить так, как он сам не умел. Но разве другие лучше тебя, Лев Простой?

В предбаннике его обругал Конфуций.

Да кого обругал Конфуций?!

На серьезных мероприятиях, у самых серьезных дяденек и тетенек, особенно если они на сцене, демон так и толкает меня спросить: «А что вы, собственно, скрываете от этих простофиль? Скажите же, что первое пришло в голову?»

«Ах, если бы моя книга была так же прекрасна, как песня Дона Маклина», «Ах, мне бы Нобелевскую премию по литературе… хотя бы и не заслуженную, хотя бы и без церемоний, так, по почте… курьерской доставкой на дом… и банковским переводом… а все-таки!» – нашептывает голос.

Ну а вам что нашептывает голос?..

Какие-нибудь гадости?

Вроде группового нарциссизма…

Моргни, если понимаешь, о чем речь.

Нет, серьезно, что вам нашептывает голос?

А что ты сейчас почувствовал? Ответишь самому себе? Мне-то что, я уже давно только текст… прочитанный твоим внутренним голосом. Какой он, кстати? Сейчас. Твой внутренний голос. Какой он? Голос пикаро или тюремного надзирателя?

Если с умом использовать самолюбование, можно стать искренним человеком.

А вот если без ума, да еще и в группе… о-ой… тогда кругом будут мерещиться враги да предатели.

Вечером я устроил танцы под песню Summer Wine в исполнении Нэнси Синатры и Ли Хезлвуда, очень медленно и с чувством двигался по вагончику в обнимку с моим плюшевым опоссумом. Вскоре я сшиб обогреватель со стула и обжег руку. Конфуций при этом хлопал в ладоши.

И снова как будто бы послышался звон шпор…

Мое внимание привлекает образ последних месяцев Артистской империи. Если бы войну проиграл Софистский Союз, возможно, мое внимание привлекал бы образ Софистского Союза. Поражение, лишенное жажды реванша, приближает к красоте завершенности, победа – обрекает на продолжение борьбы…

…до неминуемого поражения.

Иначе говоря, мое внимание привлекает образ смерти.

Стоило бы понимать, что __________ мировая война рано или поздно станет не более трагичной, чем, например, война Троянская.

Маниакальная веселость покинула меня. Я лежу в разобранном кресле с застывшей улыбкой, чувствую себя сильно похудевшим, ребра торчат…

В доме есть нож… я не могу отвести взгляд от запястья… Меня подташнивает. И даже слезы не хотят течь.

Не удалась мания?

Когда стемнело, я вытащил в огород стулья из дома, натаскал дров и разжег костер. Включил Lebanon Hanover и стал громко подпевать. Внутри была пустота, и музыка замещала внутреннюю жизнь. Казалось, если музыка прекратится, мир меня раздавит.

Я устроил первобытные пляски, танцевал среди пустых стульев, кружился, глядя на звезды, и было уже не так больно. Но как только я остановлюсь… и тут я упал на траву.

Я спросил небеса: «Что нужно сделать, чтобы унять боль?» – «Человеческое жертвоприношение!» – хитро ответили небеса. И я рассмеялся.

Кто знает, может, вот так и становятся маньяками.

В доме, на книжной полке, Вознесенский и Пастернак. Потом Бродский. Целый день я читал, не вставая с дивана. И ничего не почувствовал.

Я проснулся очень резко, просто открыл глаза и оказался в полном сознании. Мне послышался стук в дверь. Я стал прислушиваться, такая сосредоточенность… Время тянется необычайно… затаил дыхание.

Снова стук. Я выдыхаю. Ладно, это лучше, чем неизвестность. Надеваю штаны и футболку. Иду в предбанник. Смотрю на дверь, жду, мне не хочется открывать. Кто может там быть? Матвей предупредил бы… Кто-то из соседней деревни? Как они узнали, что я в вагончике? Это же просто сарай. Кто подумает, что в нем можно жить в это время года?

Кто-то снаружи потянул на себя дверь – изнутри она не запирается, – и в свете яркого дня я вижу девушку… несколько мгновений на осознание… ах… ну нет, с чего бы? Это… моя сестра, я ее пять лет не видел.

– Привет, – кивает она.

Я молчу, лицо как камень. Дальше. Я начинаю хмуриться, наблюдаю за собой, словно со стороны. Одновременно наблюдаю и за ней.

– Можно мне войти?

– Входи.

Она проходит. В предбанник. Я иду дальше, в саму комнату. Она за мной.

– Я тебя разбудила? – она смотрит на неубранную постель.

– Да, я спал.

Она осматривает комнатку. Мы давно не виделись.

Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…

– Надо было предупредить… Откуда ты узнала, что я здесь? Как ты нашла… я сам не знаю, если что, как отсюда выбраться. Это какая-то глушь. Тут никто не живет, все дома пустые.

– Матвея встретила… – она продолжает осматривать комнату. – У тебя сейчас… – мнется, подбирает слова, останавливается передо мной, смотрит прямо в глаза: – Тебе нужна помощь…

– Ну да, конечно, помощь… помощь… смешное слово… только я засел здесь, чтобы никого не видеть. Это и была моя помощь себе. Мне это всегда помогает! Я уезжаю из города, когда уже пора. И надо было позвонить, прежде чем приезжать!

Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…

– Что? – лицо выражает удивление… растерянность…

Да пошла она в жопу со своими неподавленными эмоциями!

– Я хотела тебя поддержать… помочь тебе. Мы же семья.

– Да ну… это какая-то чушь. И слово какое пугающее – «семья»… Может, чувство вины… не знаю… Не думаю, что у тебя было желание меня поддержать.

Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…

Я не понимаю, она всегда была раздражительной, суетливой сукой, а тут такое терпение. Я удивлен разумом. Но вот что. Ее мимика все еще таит в себе что-то… Она сейчас, с этой старомодной прической, с тонкими бровями, очень похожа на Грету Гарбо… или, может быть, на Марлен Дитрих… неважно, неважно, мне плевать…

Итак. Я качаю головой с улыбкой отвращения, я говорю:

– Да ну, это какая-то чушь.

– Я останусь на пару дней, захочешь поговорить – я буду в доме.

– Ага, – отвечаю. – Плевал я.

– Ключи у тебя?

Небрежно кидаю ключи Тане… И-и… ничего. Совсем. А раньше бы она такую истерику закатила. Из-за этого «небрежно»…