Утром меня засовывали обратно. Тики-тик по привычке потянулся ко мне с шеи Корна, и старик придержал его ладонью, не дав залезть внутрь.

— Сегодня сам.

Объяснять он ничего не стал, потому что всё объяснил вчера. Створка сошлась, щёлкнуло в трёх местах, и мир снова сузился до двух щелей.

За ночь доспех подсел. Мана из чёрного металла понемногу расползалась и уходила в воздух, как и в прошлый раз, и по ощущениям там было около половины моего резерва.

— Чую, — сказал Сайрус.

Я начал лить. Количество маны заметно просело, прежде чем Сайрус сказал:

— Пропал.

Вот это, как выяснилось за три дня, и была единственная дыра за сутки. Утром, пока я наливаю железо, я для любого воина Ци, который умеет ощущать её, как Сайрус, — обычный парень со слабым ядром, стоящий посреди тракта. Ядро у меня было ого-го, но круг и так его скрывал, поэтому ощущалось слабым.

Дальше расход шёл копеечный, крошками, только на то, чтобы держать ману в пластинах ровно. А натекало в круг из мира больше, чем утекало, так что к вечеру маны у меня было сильно больше, чем после утренней «зарядки».

— Перед воротами встанем, и зальёшь, — сказал Корн, когда я ему об этом сказал. — Пустым под арку не пойдёшь.

Он это, конечно, посчитал раньше меня. Просто не стал говорить, пока я сам не дошёл.

Первые полчаса каждого утра я шёл так, будто меня вели под руки двое пьяных.

Корн шёл рядом и иногда тихо ронял под руку: «не топочи», «ровнее иди», «руками себе помогай». Говорил каждый раз примерно тогда, когда я начинал собой гордиться.

К вечеру второго дня замечания стали редкими, а к третьему старик перестал смотреть мне под ноги, и это была лучшая похвала, на которую он способен.

Ци в теле я держал постоянно, как привык ещё в каменоломне, и без неё в этом железе я бы к полудню лёг. Жарко там было так, что к вечеру я считал шаги до привала. Зато в полном металле Ци можно было гонять сколько угодно: пока мана в пластинах, в доспехе её не видит никто, даже Сайрус. Я даже плёнку попробовал сплести, запнулся и чуть не упал. Но Сайрус ничего не сказал.

Мелочь с дороги уходила, но монстров было много, и периодически встречались особи посмелее, которые хотели попробовать нас на зуб. С-ранговые, в основном, но одиночные, поэтому Сайрус справлялся без проблем. Корн запеленал два зерна и был рад деньгам на дороге.

Со второго дня зарядил мелкий затяжной дождь.

Сначала я ему сильно обрадовался. От духоты в железе темнело в глазах, а тут по нагруднику застучало, потянуло холодом, и первые полчаса я шёл и блаженствовал.

Потом вода нашла все щели, какие в этой конструкции есть. К вечеру хлюпало везде: в ногах, под задницей и в тех местах, где я до этого и полостей-то не подозревал. Тракт раскис, каждый шаг приходилось вымерять, а вытряхнуть из себя воду я не мог никак, потому что вытряхивать меня надо было вдвоём и на привале.

Корн шёл довольный. Дождь, по его словам, прибирает следы лучше любого Сайруса.

Вечерами, когда меня вынимали, старик усаживал меня у костра и гонял по мане.

Веточку я поднимал ещё в поле разломов. Новым было то, что она перестала падать. Я подхватывал её у самой земли, вёл до колена и держал, считая про себя, и к третьему вечеру бросал сам только тогда, когда сам решал прекратить.

А потом я сложил одно с другим. Целыми днями я вожу маной железо. Корн между делом водит ножи, склянки и зёрна, и водит четырьмя потоками сразу, не отрываясь от разговора. Да, ему помогает заклинание, но простые вещи достигались практикой, и я наконец-то это ощущал.

— Мастер Корн. Дайте кусок чёрного металла. Маленький.

Он посмотрел на меня из-под бровей, полез в кольцо и выложил обрезок с кулак.

Отклик у обрезка был такой, что я чуть не рассмеялся. Мана вошла в него, как в своё, и железка стала продолжением руки, точно так же, как пластины на мне. Вот только тяжелее этого я не поднимал ничего: доспех опирается на землю и конструкцию, его надо заставлять шагать, а обрезок в воздухе давил всей своей немаленькой массой на мои потоки маны.

Я поднял его на пару сантиметров от ладони и продержал буквально пару секунд. Потом уронил.

— Тяжело? — спросил Корн.

Я кивнул.

И вот тут мне очень захотелось сказать вслух.

Метательный нож с сердечником из чёрного металла. Снаружи обычное железо, чтобы не блестело и не вызывало вопросов, а внутри полоска, которую маг чувствует, как собственный палец. Корну не пришлось бы даже целиться: подхватил, довёл, поправил на излёте, вернул обратно. А ведь такая полоска есть у меня в алебарде… Хотя я её заряжаю Ци, но если попробовать маной?

Я открыл рот и закрыл. Дикий парень со скалы магам оружие не придумывает. Попросил кусок металла, и этого на сегодня хватит.

Алексина смотрела. Сначала издалека, потом подсела ближе.

— Он маг? — спросила она у Корна.

— А ты думала, у мага-кузнеца сын одним молотком машет?

— Я думала, он молчит, потому что больше ничего не умеет.

— Он молчит, потому что вырос на скале, — сказал Корн. — Да и отец у него неразговорчивый. Ну, давай, давай, поднимай ветку и крути её.

Крутить, блин. Корн говорил, что это просто, что у меня есть один поток, чтобы держать, второй — чтобы двигать. Но я держал двумя!

А пока я корячился, Корн продолжал болтать с девушкой. Новые уши, можно жизни поучить. Он точно был счастлив.

— А до него у тебя зверь был?

Ответила она не сразу.

— Был. Мелкий. Я шла с караваном, меня до моря обещали довезти. Мне почти сразу сказали: или зверь, или ты. Я его отпустила.

— И осталась с караваном.

— Осталась. — Она повела плечом. — Караван завернул в Каргот на пару дней. На вторую ночь пришли твари.

Вот и вся история. Ей обещали море и высадили в городке на тракте, а потом убежали и оставили её. Я вспомнил, как быстро она сказала Корну «хорошо» у склада, и понял, что торговалась она не с нами. Этот разговор у неё уже был, и она знала в нём каждое слово.

— Алексина, Алексина… длинно, язык сломаешь, — сказал Корн.

— Алексина — это для бумаг. — Она протянула к огню руки, так и не вытащив их из рукавов. — Друзья зовут Лекс.

Бумаг у неё по-любому не было. У нас их не бывает: грамоту выправляют тем, кто знает, чей он сын и откуда, а из всех документов у нас только лапы и хвост. Соврала она спокойно, между делом, чтобы никому не захотелось проверить. Я бы врал так же.

Лекс.

Я смотрел в огонь и очень старался смотреть в него так же, как минуту назад.

А ведь на форуме был такой деятель. Лекс, чьи посты читали все, кто хоть раз думал играть за петовода. Каждый второй пост заканчивался здоровенной таблицей, и их разбирали по строчкам и спорили с ними годами.

Я тоже спорил. Громче всех. Я думал, это бородатый тридцатилетний дотошный мужик с кружкой пива и странными словечками в обороте. Кто вообще будет в конце каждого поста писать «Проверено»?

Ветку приручителей я считал мёртвой и говорил это прямым текстом: пет — это урон, упёртый в потолок самой твари. Тварей B-ранга подчинить было нельзя. «Киньте скрин, где вы Ориона хотя бы поцарапали» — вот это писал я. И не один раз. И объяснял, что все скрытые синергии петов один фиг ничего не стоят, потому что потолок, и потому что подбирать девять синергирующих слотов под петов — охренеешь. Четыре-пять, да, можно было. Но дальше это только надеяться на удачу.

Скрина не было ни у кого, и по той метрике я был прав. Только вот здесь никто не будет меряться процентами урона, нанесенного Ориону. Зато здесь важно, сколько ты прожил.

А она сидела через костёр, и за спиной у неё лежала тварь, которую я в игре записал бы в мусор с первого взгляда. Урона почти нет, только и может, что держать удар. Эта тварь целую ночь держала на себе волну, пока в городе кончались люди.

Человек, которому не надо объяснять, что такое прок. Второй за всё время, после Ганна. И первый, кому я успел нахамить ещё до того, как всё это началось.