«На самом деле ты не любишь меня. И никогда не любил.»
Я надел плотное пальто, вышел из дома и направился, куда глаза глядят, ошеломленный и слегка отупевший.
На земле не было снега, однако стоял крепкий морозец, и листья на каждом шагу хрустели по моими ногами. Черные скелеты деревьев прорисовывались на фоне жесткого, серого зимнего неба. Я шел по обочине. Мимо пролетали автомобили, торопившиеся в Лондон и из него. Я споткнулся о ветку, зарывшуюся в груду побуревших листьев, разодрал брюки и до крови поранил ногу.
Я дошел до следующей деревни. Здесь дорога под прямым углом пересекала реку, вдоль которой тянулась не попадавшаяся мне прежде тропинка, и я пошел по ней, глядя на не до конца замерзшую реку. Вода бурлила, плескала и пела.
Тропа повела меня в поля, прямая, заросшая травой. Не краю я нашел камешек, наполовину ушедший в землю. Я подобрал его и обтер. В руке у меня оказался оплавленный фиолетовый кусок, отливавший странным радужным блеском. Не выпуская его из пальцев, я убрал камень в карман — его прикосновение казалось мне теплым и обнадеживающим.
Река змеилась среди полей, я молча шел вперед.
Так я прошагал примерно час, и наконец заметил дома — новые, небольшие, приземистые — на насыпи, над моей головой. И в этот самый миг я заметил мост и понял, что оказался на старой железнодорожной насыпи, и приближался к мосту с другой стороны.
Мост сбоку был разрисован и расписан: рядом с «ОТВАЛИ НА ХРЕН» и «БАРРИ ЛЮБИТ СЬЮЗЕН» соседствовало вездесущее «НФ» Национального фронта.
Я остановился под красной кирпичной аркой, среди брошенных оберток от мороженного, пакетиков из под чипсов, возле одинокого и печального использованного кондома, разглядывая облачко пара, выходившего из моего рта в холодном послеполуденном воздухе.
Кровь на моих брюках наконец засохла.
Над моей головой по мосту проезжали автомобили; в одном из них громко играла музыка.
— Привет? — проговорил я с некоторым смущением, чувствуя себя дураком. — Привет?
Ответа не было. Лишь ветер перебирал пустые пакетики и листву.
— Я пришел. Я же сказал, что приду. И пришел. Привет?
Меня окружало молчание.
И я зарыдал, всхлипывая глупо, беззвучно…
К моему лицу прикоснулась рука, и я посмотрел вверх.
— Не думал, что ты придешь, — проговорил тролль. Теперь он был одного роста со мной, но в остальном не изменился. Длинные, похожие на паклю волосы не расчесаны, в них застряла листва, круглые глаза полны одиночества.
Я пожал плечами, утер лицо рукавом пальто.
— Я вернулся.
Над нами, перекрикиваясь, пробежали трое подростков.
— Я тролль, — негромко и с опаской прошептал тролль. — Фоль роль де оль роль.
Он дрожал.
Протянув руку, я взял его огромную когтистую лапищу. И, улыбнувшись, сказал.
— Все хорошо. Честно. Все в полном порядке.
Тролль кивнул.
А потом толкнул меня на землю, на листву и обертки и использованный кондом, и навалился всем телом. Поднял голову, открыл пасть и съел мою жизнь острыми и крепкими зубами.
* * *
Закончив, он встал и отряхнулся. Сунул руку в карман пальто, достал вздутый, обожженный кусочек шлака и протянул мне.
— Это твое, — сказал тролль.
Я окинул его взглядом: моя жизнь безукоризненно сидела на его плечах, — как будто он носил ее год за годом. Взяв из его руки кусок шлака, я обнюхал его и почувствовал запах поезда, с которого давным-давно свалился этот камешек. Я стиснул его волосатой лапой и сказал:
— Спасибо.
— Удачи, — пожелал мне тролль.
— Ага. Ну, ладно. И тебе тоже.
Усмехнувшись моим лицом, тролль повернулся спиной и отправился обратно — тем путем, которым я пришел, к мосту, к деревне, к пустому дому, который я оставил утром, посвистывая на ходу.
А я теперь здесь. Прячусь. Жду, став частью моста.
Из теней я наблюдаю за проходящими людьми: выгуливающими собак, разговаривающими, ведущими себя, как положено людям. Иногда они останавливаются под моим мостом — просто постоять, помочиться, заняться любовью. Я слежу за ними, но молчу. Они никогда не видят меня.
Фоль роль де оль роль.
Я намерен оставаться здесь, в темноте под аркой.
И я слышу всех вас, топающих и шагающих по моему мосту.
O да, я могу слышать вас.
Но не хочу выходить.
