После чего они заверили, что с нетерпением ждут от меня истории.

И тогда я спросил:

— Мы о чем сейчас говорим? О «Сынах человеческих» или о «Головорезе»? Дело в том, — пояснил я, — что с последним у меня проблема.

Они выглядели озадаченными.

Да нет же, сказали они, речь идет о «Я знал невесту, когда она танцевала рок-н-ролл». Здесь есть, сообщили мне, и Высокий Замысел, и Добрый Посыл. К тому же, добавили они, это Очень Своевременно, что важно для города, в котором все, что происходило час назад, уже Древняя История.

Они признались, что подумали, как было бы здорово, если бы наш герой мог спасти юную леди от замужества без любви, а в конце они вместе танцевали бы рок-н-ролл.

Я указал им, что для этого им следует купить права у Ника Лоу, написавшего песню, и сообщил, что нет, я не знаю имя его агента.

Они, усмехнувшись, ответили, что с этим проблемы не будет.

И предложили, чтобы я поразмыслил как следует над проектом, прежде чем начну писать сценарный план, и каждый из них назвал пару имен начинающих звезд, которых мне при этом следует иметь в виду.

Я пожал каждому руку и сказал, что непременно так и сделаю. А еще я заметил, что мне удастся лучше с этим справиться по возвращении в Англию.

И они со мной согласились.

За несколько дней до того я спросил Праведника Дундаса, был ли кто-нибудь с Белуши в его шале в ту ночь, когда он умер.

Ведь если кто об этом знал, так это он.

— Один он был, — не моргнув ответил Праведник Дундас, старый, как Мельхиседек. — Какое кому, к чертям собачьим, дело, был с ним кто-нибудь или нет. Один он умер.

Мне странно было покидать отель.

— Сегодня днем я уезжаю, — сообщил я администратору.

— Очень хорошо, сэр.

— Вам не трудно будет… дело в том… служащий отеля, мистер Дундас. Пожилой джентльмен. Даже не знаю. Я не видел его дня два. А мне хотелось бы с ним попрощаться.

— С одним из уборщиков?

— Да.

Она озадаченно уставилась на меня. Она была очень красивой, а ее губная помада была цвета раздавленной ежевики. Она явно ожидала, что кто-то наконец откроет ее для кино.

Сняв трубку, она с кем-то поговорила, потом повернулась ко мне:

— Мне очень жаль, сэр, но мистера Дундаса уже несколько дней не было на работе.

— Вы не могли бы дать мне номер его телефона?

— Мне очень жаль, сэр, но по нашим правилам это запрещено. — Говоря все это, она смотрела прямо на меня, чтобы я видел, что ей действительно очень жаль.

— А как ваш сценарий? — спросил я.

— Как же вы узнали?

— Ну…

— Он сейчас у Джоэля Силвера[16], — сказала она. — Мой приятель Арни, мой соавтор, работает курьером. Он занес сценарий в офис Джоэля, словно тот прислан откуда-то из агентства.

— Удачи! — пожелал я.

— Спасибо, — сказала она, улыбнувшись ежевичными губами.

В справочнике было два Дундаса Пэ, что показалось мне невероятным даже для Америки, не говоря уж о Лос-Анджелесе.

Первый оказался мисс Персефоной Дундас.

Когда, набрав второй номер, я спросил Праведника Дундаса, мужской голос поинтересовался:

— Кто говорит?

Я назвал себя, объяснил, что уезжаю из отеля, а у меня осталась вещь, принадлежащая мистеру Дундасу.

— Слушайте, мистер. Мой дедушка умер. Прошлой ночью.

Шок возвращает жизнь избитым фразам: у меня реально кровь отхлынула от лица и перехватило дыхание.

— Мне очень жаль. Он был мне симпатичен.

— Угу.

— Это, должно быть, случилось совсем неожиданно.

— Он был стар. И все время кашлял. — Кто-то спросил, с кем он говорит, он ответил: ни с кем, а мне сказал: — Спасибо что позвонили.

Я растерялся.

— Вы, возможно, не поняли: у меня остался его альбом.

— Эта фигня со старыми вырезками?

— Да.

Пауза.

— Оставьте у себя. Это уже никому не нужно. Слушайте, мистер, мне надо бежать. — Щелчок, и в трубке тишина.

Когда я засовывал альбом в сумку, на выцветший переплет упала слеза, и только тогда я понял, что плачу.

Во дворе я остановился, прощаясь с Праведником Дундасом и Голливудом.

Три призрачных белых карпа дрейфовали, покачивая плавниками, сквозь свое вечное сегодня.

Я помнил их имена: Бастер, Призрак и Принцесса; но никто на свете уже не смог бы их различить.

У выхода из отеля меня ждала машина. До аэропорта было тридцать минут езды, ровно столько, сколько нужно, чтобы все забыть.