Мариус.

Огромный, в сером плаще, под которым угадывались пластины. Седая щетина на голове. Шёл он размеренно и неторопливо, будто вышел на площадь со своими людьми по делам и никуда не спешит, а люди всё равно отступали к краям, освобождая ему середину.

Человек Вейта тоже его увидел. Ко мне он не обернулся, лишь едва заметно повёл ладонью в перчатке. Не надо. Стойте, где стоите. И пошёл дальше, к фонтану, к даме с девочкой, к повозке, и где-то между ними его не стало. Я смотрел туда, где он только что был, и Ци за ним не осталось, как и за самим Вейтом тогда, под дождём. Был человек, и как будто вовсе не было.

Я остался стоять посреди площади.

Ну вот и всё, подумал я. Не вышло.

Мариус подходил. Давление пришло раньше него. Меридианы у меня сами собой сжались, уплотнили то, что в них было, и «Замкнутый горн», который я держал от самых Ворот, вдруг стал тесным, будто ремень кто-то снаружи затянул ещё на одну дырку. Я задержал вдох, потом выпустил его медленно, через нос, и не дал ни одной заслонке сдвинуться.

Мариус здесь. Сам, лично, с отрядом, в тот самый вечер, когда меня ведут к оправе. Значит, он в этом деле. Может, присматривает со стороны, а может, и держит его в руках, кто их тут разберёт. И хорошего в этом не было ничего.

Он остановился в трёх шагах. Отряд за его спиной встал вслед за ним.

Бесцветные глаза посмотрели на меня. Смотрел он тяжело и долго, дольше, чем у Врат Короны в первый раз, и я выдержал этот взгляд, хотя затылок у меня взмок.

— За мной, — сказал Мариус.

Голос сухой, шершавый. Больше он ничего не сказал.

Брок шагнул вперёд и встал между нами.

— Уважаемый, — сказал он. — Мы и так всё прекрасно понимаем. Давайте тут не будем устраивать… всё вот это.

Он махнул рукой на отряд.

— Перед вами королевский ловчий, коли не знаете. Я подрядился мастера проводить, я его и провожаю, своё дело делаю. Так что обошлись бы и без вас как-нибудь, господин Костоправ. Или как вас там.

Мариус перевёл взгляд на Брока. Просто посмотрел, и всё.

Я вспомнил Еловый Брод. Как мы сидели на соломе в конюшне у Хорста, как Брок шептал «Мариус Костолом сам пожаловал» и как у него при этом дёргался ус. Тогда он был «Горн», дядюшка двух придурковатых племянников, и боялся этого человека. А теперь стоит перед ним в столичном кафтане, грудь вперёд, и называет его Костоправом. Цепь ещё не повесили, а он её уже чувствует на шее. Ну понятно. Брок нынче в Короне человек не последний, и ему это нравится. Видно, и старые счёты подзуживали.

Я подошёл и положил ладонь ему на спину. Спина была твёрдая и горячая, Огонь у него под кожей уже поднимался.

— Ничего, Брок, — сказал я. — Не кипятись. Идём.

Брок постоял ещё мгновение. Потом выдохнул, и я почувствовал под ладонью, как опадает жар.

Мариус развернулся и пошёл к ограде с бронзовыми чашами. Отряд разошёлся, пропуская нас в середину, и снова сомкнулся у нас за спиной.

Алекс догнал меня и пошёл рядом.

— Трое, — сказал он тихо, глядя в широкую серую спину Мариуса. — За один вечер тебя взялись провожать трое. Нарасхват ты, Кай.

Белые Ступы встретили нас широкими ступенями от площади к парадной двери. Камень был такой светлый, что даже в сумерках по нему можно было идти без фонаря. Мариус довёл нас до привратника в светлом кафтане с веткой на вороте, сказал ему что-то одним коротким словом, развернулся и ушёл обратно на площадь вместе со своими людьми, ни разу не оглянувшись. Привратник сверил наши имена с листом, Брок расписался за меня и за Алекса.

Навстречу вышел немолодой человек в светлом, с перемазанными чем-то жёлтым пальцами, поклонился Броку и поблагодарил его за то, что тот привёл мастера. Сказал, что господин ловчий на сегодня может быть свободен. Брок посмотрел на него, потом на меня, и я видел, что сказать он хочет многое и понимает, что ничего из этого здесь говорить не стоит.

— Удачи, пацан, — сказал он только. Потом глянул на человека с жёлтыми пальцами и добавил: — Мастера мне верните целым.

И пошёл вниз по ступеням.

Нас повели боковым коридором. Светлый камень под ногами сменился кирпичом, потолок опустился, потом пошёл спуск, и запахло полынью и чем-то горелым. Слуги, которые попадались навстречу, прижимались к стене и глаз не поднимали. Чем ниже мы спускались, тем холоднее становилось, и где-то под полом, глубоко, я начал чувствовать тяжесть.

Перед двумя высокими створками из тёмного дуба провожатый остановился, налёг плечом, и они открылись внутрь.

Зал был высокий. Свод кирпичный, побелённый, и под ним поперёк шли железные балки, а с балок свисали цепи с крюками и блоки, какими поднимают тяжёлое. По стенам горели лампы с зеленоватым стеклом, и свет от них ложился на всё мутно.

Посередине стоял круглый каменный помост в два шага высотой, а на нём тяжёлая литая чаша. Пустая. Я сразу понял, что это ложе, то самое, которое лили под Ядро, и сразу понял, что лил его хороший литейщик, потому что края у чаши были ровные, насколько я мог разглядеть от двери. Вокруг помоста по полу шёл вырезанный круг с тонкими бороздками, которые сбегали к нему. Сюда что-то будут лить. Может, не сейчас, может, в ту самую ночь.

Я прошёл вперёд, и провожатый не стал меня удерживать.

Вдоль стен стояли длинные столы, и на них лежало всё, что тут пытались собрать. Ближе всех ко мне лежали кольца из светлого металла, ровным рядом, и на каждом третьем у скобы белела меловая черта. Кто-то подкрасил трещины мелом, чтобы их было видно. Я подошёл и тронул одно кольцо пальцем. Металл был холодный и глухой, я подумал, что это могут быть кольца Виго, его руками кованные, по его деревянному шаблону, и что старик так и не узнал, во что они легли.

[Объект: внешний стяжной контур удерживающей конструкции.]

[Повреждения: волосяные трещины в зоне дополнительных скоб. Повторяемость: каждое третье кольцо.]

[Причина: ошибка распределения нагрузки. Подтверждено.]

Я закрыл окно.

Дальше на деревянных шаблонах лежали свёрнутые жилы, тонкие, с узором по внутренней стороне, похожим на сеть сосудов под кожей. За ними крючья с загнутыми концами и медные муфты. Стоял деревянный макет оправы в половину величины, рядом другой, разобранный, детали разложены по порядку. Под столом в ящиках лежал брак, лопнувшие скобы и жилы, которые разошлись по шву, и было его много. Здесь пробовали долго, разными руками, и раз за разом выходило одно и то же.

Тяжесть под полом стала сильнее. Я стоял над ней и чувствовал её подошвами. На зубах появился привкус, как перед грозой.

Алекс вошёл следом и остановился у первого стола. Сумку он так и не снял.

В дальнем углу, под высоким колпаком вытяжки, стоял отдельный стол, и за ним кто-то работал. Колпак закрывал его почти целиком, от двери мне были видны только руки. Смуглые и сухие. Одна держала над жаровней чашу, другая сыпала в неё из горсти что-то серое, понемногу, между каждой щепотью пальцы замирали. Пахло оттуда болотом и ещё чем-то, чего я никак не мог вспомнить.

Провожатый остановился у двери. Мы тоже остановились.

Руки над жаровней не прервали работы.

— Надо же, — сказал голос из-под колпака, — как любопытно устроена жизнь.

Низкий, рокочущий.

— Две линии расходятся, и каждая думает, что больше никогда не увидит другую. Каждый раз думают так, и каждый раз совершенно уверены. А потом сходятся снова и вдруг понимают, что неразлучны были всегда. Просто шли по разные стороны одного холма.

Ещё щепоть в чашу. Пальцы замерли.

Я стоял и не понимал, к чему это и кому это. Мне? Алексу? Чаше над жаровней? А голос был знакомый. Что-то в груди отзывалось на него, где-то очень глубоко, под всем, что случилось за эти годы, я тянулся к этому месту и не мог дотянуться.

Я сделал ещё несколько шагов к углу. Алекс остался у стола с кольцами. Я обернулся на него, он смотрел на меня и, судя по лицу, понимал не больше моего.