Сухарев нашёл встречное требование в той же книге и прочёл сумму. Не набралось и двух золотых. Берта развязала кошель, отсчитала монеты на сукно перед секретарём, по одной, шевеля губами, и затянула шнурок на остальном.

Клещ коротко кивнул. Подарок сделали ей, взять его она вправе, а подати Дому заплатила уже своими руками. Встречное требование кончилось. Ланцо открыл рот и закрыл его.

Тогда поднялась Ильза. Неторопливо оправила передник, и правая ладонь легла на маленький молоток у пояса, на истёртую рукоять.

Ступени притихли. Мех перестал постукивать пальцами по столу и повернулся к ней. Кому обещан двор, знал весь Ряд, и сейчас все ждали, что она скажет.

— Двор мне был обещан с мёртвого, — сказала она, глядя на Ланцо. — Мёртвым его цех сам и сделал. Такой уговор я держать не стану. Мою покупку из повестки снимите.

— Ты сама этот двор у меня просила, Ильза, — мягко напомнил Ланцо. — У меня в кабинете сидела и просила.

— Просила. Уговор был: освободится, тогда беру. Я думала, его время освободит. А его освободили две подписи под листом, который твой человек по дворам носил. — Ильза не убрала ладони с молотка. — Двадцать лет я под чужим именем стояла, Гвидо. На чужой лжи стоять не стану.

Она села. Ланцо смотрел на неё долго, и она выдержала этот взгляд.

Мех поставил вопрос: двор оружейника Виго, умершего должником, передать держательнице требования в погашение долга. Бирки ложились быстрее, чем в первый раз. Сухарев высыпал их на сукно, и все до одной оказались белыми.

Теперь двор принадлежал Берте.

Я сидел и ничего не просил. Берта, с векселем в руке и кошельком за поясом, повернулась к ступеням и подняла лист.

— Тогда слушайте все, — сказала она громко, и голос сорвался у неё только на первом слове. — Двор отдаю кузнецу. Двадцать золотых он мне уже отдал. Виго за двор столько и назвал.

Сухарев поднял перо над книгой.

— Повтори, будь добра. Кому?

— Кузнецу, — повторила Берта. — Каю. Двор Виго. За двадцать золотых, которые я от него уже взяла.

После похорон я отсчитал ей эти деньги и сказал, что плачу за клеймо, раз двор мне не достался. Она тогда расплакалась над ними. Ни о чём таком мы не договаривались. Я рассчитывал максимум на то, что двор не уйдёт Дому, а дальше как-нибудь столкуемся. И теперь сидел с комом в горле. Берта дождалась, пока Сухарев допишет строку, и вернулась на скамью к Эйре. Эйра взяла её за руку.

Секретарь присыпал запись песком. Передачу слышал весь Ряд, от нижней ступени до верхней.

Мех откинулся в кресле и посмотрел на меня.

— Двор твой, мастер, — сказал он. — Спрос со старшины требуешь или тебе довольно?

Ступени притихли.

Спрашивал он всерьёз, и сказать «довольно» было бы проще всего. Забрать ключ, уйти к горну. Ланцо после сегодняшнего затихнет на месяц, может, на два, а потом придёт к Крепину уже не с внуком, а с треснувшей балкой. Ко мне — с проверщиком, к Эйре — с её стоянием, к Ильзе — с поставками. Потребую спроса — наживу врага навсегда и влезу в цеховую возню, в которой я смыслю меньше, чем в любом незнакомом сплаве. Только враг у меня и так уже есть. А человек с сумкой завтра вполне может сесть на лавку у моих ворот.

— Требую, — сказал я. — Не за двор, а за Крепина и за Виго. И чтоб завтра за моими воротами никто с сумкой не сидел и меня не шантажировал.

Мех кивнул и встал.

— По уставу старшину снимают по причине, произнесённой перед Советом. Произношу. — Он говорил медленно, давая Сухареву поспевать. — Старшина кузнечного цеха Гвидо Ланцо принуждал свидетеля к ложному свидетельству о смерти живого мастера цеха. И распоряжался двором этого мастера, пока тот был жив, обещая его как двор покойного. По своему делу старшина бирку не кладёт. Для решения нужны две трети.

Ланцо сидел неподвижно, обе руки на подлокотниках.

Мех бросил белую первым. Ильза за ним. Клещ положил свою без единого слова. Старшина литейщиков, широкий седой мужик с лицом, побитым мелкими рябинами от брызг металла, подержал бирку в кулаке и опустил в чашу.

— Мой Одо тоже так лёг, — сказал он глухо, ни на кого не глядя.

Одо я знал только по рассказу Виго. Литейщик с Восточных улиц, который лил для того же ночного заказчика глухую чашу с двойной стенкой, переливал её четыре раза, заложил дом и к весне умер под долгом. Цех тогда схоронил его за свой счёт, взять с него было уже нечего. «Мой» старшина сказал, как говорят про своего человека в цехе: за Одо отвечал он и хоронил его, выходит, тоже он.

Ножовщик опять тянул. Посмотрел на Меха, на литейщика, на Ланцо, который на него не смотрел, и положил белую.

Мастер, говоривший со мной через щель в воротах, положил тёмную. Глаз он так и не поднял.

Сухарев разложил бирки и прочёл счёт вслух. Пять белых, одна тёмная. На последнем слове голос у него дал петуха.

Ланцо встал. Кафтан расправился на нём так же ровно, как утром, борода легла на грудь.

— Устав, сынки, пишется не для того… — начал он мягко, обводя глазами стол.

— Устав на то и устав, — перебил Мех, опустив голос и растянув слова так, как растягивал их сам Ланцо.

Ступени грохнули смехом. Смеялись подмастерья наверху, смеялась женщина в прожжённом переднике, возчик хлопал себя шапкой по колену. Несколько дней назад у водокачки я видел, как мальчишки с пустыми вёдрами играли в Совет. Самый длинный из них прижал под подбородком клок пакли вместо бороды и закрыл своё заседание этими самыми словами, а я дал ему за это серебряный. Сценка, выходило, давно обошла весь Ряд, и Мех её тоже слышал.

Ланцо спустился по боковой лестнице. Перстень под большим пальцем всё поворачивался, другого дела у рук не нашлось. Служитель с сумкой отступил к стене, пропуская его, и через несколько шагов пошёл следом. Торн проводил обоих глазами и посмотрел на меня. Я качнул головой.

Ночью в «Трёх Балках» мне хотелось увидеть лицо Ланцо, когда он проглотит поражение при всём Совете. Увидел. Под рёбрами разошлось тепло, медленное и сытое, и я его узнал. Так же было на кладбищенской дороге, когда чужая Ци текла из второго наёмника ко мне, а он ещё смотрел.

Мех объявил, что до выборов нового старшины кузнецов поведёт Совет сам, и закрыл заседание.

Люди спускались со ступеней медленно, задерживаясь у помоста. Я пробирался к выходу, когда у боковой лестницы меня поймал за рукав Сухарев.

— Донесение старшины в Серый Дом у меня на столе, мастер, — сказал он тихо. — Про ворота. Отправить не успели. Подписи ведущего Совет на нём нет.

Мех как раз спускался с помоста и услышал.

— И не будет, — бросил он, не останавливаясь. — Гвоздь не трогать. Пусть сидит, пока ворота стоят.

Ланцо я говорил, что позовёт Серый Дом — пойду и отвечу сам, и от слов своих не отказывался, но бумагой против меня стало меньше.

Крепин ждал у ворот Двора Проб. Я подошёл к нему сам. Старик держался за створку, и фартук на нём висел криво, одна завязка болталась у колена.

— Бондаря дочь хотела, — сказал он, глядя мимо меня на улицу. — А теперь уж как выйдет. Малого сам учить стану, покуда руки держат.

— А как откажут, приводи ко мне, — сказал я.

Крепин наконец посмотрел на меня.

— К тебе? — Он пожевал губами. — У тебя теперь Вигово клеймо, голубчик. А у малого дед под ложной бумагой имя поставил. Ряд этого не забудет.

— Подписывал дед. А руки у малого свои. Приводи.

Крепин долго молчал. Глаза у него налились, он смахнул слёзы костяшкой пальца, кивнул и отвернулся к улице. У могилы я вырвал у него гвоздь и был собой доволен, а сейчас думал только о том, дойдёт ли он до дома и не свалится ли по дороге.

Мимо прошли Ильза и Берта. Ильза шла, глядя прямо перед собой, и бросила на ходу, не повернув головы:

— Читала-то хорошо.

— Сама знаю, — ответила Берта.

Эйра шла за ними и улыбалась.

Медный Ряд у ворот не расходился. Женщина в прожжённом переднике, та самая, что ругала цех под окнами Дома, кивнула мне, проходя. Старик, у которого окалина въелась в кожу на запястьях, поднял подбородок, как утром. Кто-то, кого я не успел разглядеть, хлопнул меня по плечу.