Тиль, тот самый второй, стоял у нижней ступени, куда его отвели после допроса, и мял край кафтана обеими руками. Лицо у него посерело, он то и дело тёр шею под воротом. Только что он объяснял Совету, что у лежащего покойника легко перепутать правую руку с левой.

Ланцо дал шёпоту на ступенях подняться и стихнуть. Заговорил он не с Крепиным, а со столом.

— Мастера, я выслушал почтенного Крепина с тем вниманием, какого заслуживают его годы. Но Совет должен знать и другое. Нынче, ещё до света, северянин стоял у ворот мастера Крепина. Люди в Ряду это видели. Старик провёл с ним разговор, а теперь мы слышим от старика такие речи. Я не утверждаю, что одно связано с другим. Я лишь прошу Совет помнить о времени и о месте.

Ладони на коленях потеплели. Ци пошла к ним сама, как всегда, когда меня накрывает злость — сукно под пальцами нагрелось. Я отвёл поток вниз, в Нижний Котёл, и держал, пока жар не ушёл из рук.

Оправдываться я не собирался. Я встал.

— Ходил, — сказал я. — До рассвета. Сказал мастеру, что его ждёт, если он заговорит. Про клеймо сказал и про внука. Спросите у него, о чём я его просил.

Мех повернулся к Крепину. Старик посмотрел на меня впервые с тех пор, как спустился, коротко, и снова на стол.

— Ни о чём не просил, — ответил он. — Сказал: клеймо отберут, внука к бондарю не возьмут. Как ваш человек сказал, почти теми словами. Только тот говорил, чтоб я боялся. А этот — чтоб знал.

По ступеням прошёл низкий гул. Наверху кто-то засмеялся и осёкся. Я сел. Пройди я утром мимо рассохшейся бочки, как накануне, и сейчас мне нечего было бы сказать.

Ланцо переждал гул. Перстень на его безымянном пальце повернулся раз, потом ещё раз.

— Я никого к мастеру Крепину не посылал, — произнёс он ровно. — Ни со свидетельством, ни тем более с угрозами. Если служитель Дома позволил себе лишнее, он проявил усердие, которого от него не требовали, и с него за это спросят. Старик напуган, мастера. Он путает то, что ему сказали, с тем, что ему послышалось.

Спорить с Ланцо нельзя: опять выйдет слово северянина против слова Дома, а к этому стол за утро привык. Ножовщик ещё до прихода Крепина первым закивал, когда Ланцо предлагал списать подлог на ошибку писцов. Промолчать тоже нельзя, тогда последним останется «старик путает». Но тот, кто ночью говорил со мной, стоял в двадцати шагах у лестницы, и старшина только что сделал его крайним. Выгораживать Ланцо ему больше незачем, а промолчит — отвечать будет один. Уйти не выйдет, у прохода сидит Торн. И про ночной разговор Алекс Совету уже рассказал.

Я снова поднялся и повернулся к лестнице.

— Повтори старшине, что ты мне ночью говорил, — попросил я, не повышая голоса. — Слово в слово.

Служитель поднял глаза. Сначала на меня, потом на Ланцо.

— Служитель Дома отвечает перед старшиной, а не перед просителем, — сказал Ланцо. — Совет его не вызывал.

— Совет вызывает. — Мех даже не повернул к нему головы. — Ты сам его сейчас назвал, Гвидо. Пусть скажет, в чём усердствовал.

Ланцо опустил взгляд в лист перед собой и стал разглаживать его ладонью, хотя лист лежал ровно. Пальцы служителя на ремне сжались так, что из-под большого выглянула пряжка, и тут же разжались.

Он вышел из тени на шаг и остановился. Посмотрел на Ланцо, будто ждал, что тот поднимет глаза от листа. Ланцо не поднял. Служитель сглотнул и поправил ремень на плече. Голос у него оказался тот же, что над полной кружкой в «Трёх Балках», почтительный и ровный.

— Старшина велел передать слово в слово, — сказал он. — Я передал слово в слово.

Ступени притихли. Наверху кто-то охнул, на него зашикали. Ладонь Ланцо замерла на листе.

И повторил. Что если собрание признает свидетельство ложным, мастера Крепина попросят сдать клеймо. Что внука его осенью берёт бондарь потому, что Дом замолвил за мальчика слово, а после такого разбора Дом слово заберёт, и бондарь возьмёт другого. Что без бондаря мальчику в мастера не выйти, а дед его уже ничему не научит, руки к весне откажут. Что с клеймом уйдёт и двор, под присмотр Дома, как ушёл двор Виго, и останется старик на старости лет без двора, а внук пойдёт на подёнщину. Говорил он на весь двор тем же голосом, что ночью мне одному, и ни одного слова не переставил. Договорив, он посмотрел прямо на Ланцо.

— Это всё, старшина. Больше вы мне ничего не велели.

На верхних ступенях кто-то уронил шапку. Она покатилась вниз по камню, со ступени на ступень, и никто её не поднял.

Крепин стоял, опустив голову. Пальцы у него больше не были сцеплены, руки висели вдоль фартука.

Тиль заговорил раньше, чем его спросили. Смотрел он на край стола, не на Ланцо и не на нас.

— Двор мне год назад цех выхлопотал, — выговорил он глухо и замолчал так надолго, что Мех уже открыл рот. — Как было отказать старшине… — Тиль сглотнул и потёр лицо ладонью. — Тела я не видел. Мне прочли, я и подписал. Двадцать лет в Ряду, а подписал.

Мех медленно выдохнул через нос. Клещ положил перо.

Сухарев сидел над книгой, а уши у него горели так, что это было видно с моего места.

— Тимофей, прочти Совету номер моей подачи и число, — попросил я. — И каким числом в цеховой книге внесено свидетельство о смерти Виго.

Секретарь нашёл строку и прочёл номер и дату, ту же, что в моей расписке. Мою подачу задним числом никто не переписал. Потом Сухарев отлистал на месяцы назад и прочёл запись о смерти. По её числу выходило, что Виго умер за несколько дней до того вечера, когда Аврелий Свеча видел его живым у двери Избы и сам вписал это в погостную книгу.

Клещ подтянул к себе выписку Аврелия и положил рядом с книгой Сухарева. Спорить тут было уже не о чем: по цеховой книге мастер умер раньше, чем приехал в телеге к Избе и назвал себя писарю.

Мех оглядел стол и поднялся, упёршись кулаками в край.

— Ставлю на бирки, — сказал он. — Цеховую запись о смерти оружейника Виго, сына Ортвина, снять как данную под принуждением. Час смерти принять по погостной книге Избы. Передачу клейма признать совершённой при жизни. — Он помолчал и прибавил проще, уже для ступеней: — Кто за то, чтоб снять ложь, кладёт белую. Кто за то, чтоб живых хоронить, тёмную.

Ланцо к биркам не притронулся. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел мимо чаши.

Бирки опускали по одной. Мех бросил свою не глядя, и она стукнула о дно громче всех. Ильза положила аккуратно, двумя пальцами. Клещ подержал бирку над чашей и отпустил. Старшина литейщиков и мастер, говоривший со мной через ворота, клали молча, прикрывая бирку ладонью. Ножовщик тянул дольше всех. Он посмотрел на Меха, потом на Ильзу, потом на пустое место перед Ланцо, где бирки так и лежали нетронутыми, и только тогда протянул руку. Бирка у него была белая.

Сухарев высыпал чашу на сукно и разложил бирки по цвету. Светлых вышло больше.

Секретарь обмакнул перо и поднял голову. Над крышами Двора Проб как раз ударили Часы Строителей, и он вписал решение под этот удар, проговаривая каждое слово вслух, чтобы ступени слышали, что уйдет в книгу.

Перед глазами у меня развернулось окно.

[Передача мастерского клейма признана Советом Старшин.]

[Клеймо: «Наковальня и молот с закрытым швом» (оружейник Виго, сын Ортвина).]

[Статус: мастерский разряд Виго. Год привратного стояния снят. Предел заказов снят.]

Клеймо лежало за пазухой в тряпице и упиралось краем в рёбра, как утром. Весило столько же. Только утром это был кусок железа с насечкой, который я грел на воротах ради своего дела. А теперь всё, что я под ним выкую, Ряд будет класть рядом с работой Виго и смотреть, не разойдётся ли шов.

— А с клеймом мастера Крепина как? — спросил Клещ сухо, не поднимая головы от листа.

— Клеймо при нём, — ответил Мех. — Спрос с того, кто его к подписи привёл.

Крепин так и стоял у помоста. Посмотрел на Меха, потом на Клеща, губы шевельнулись, но звука не вышло. Он ждал своей очереди и, кажется, не расслышал, что судить его не станут. Возчик поднялся со своего края, взял старика под локоть и усадил на скамью рядом с собой.