Алекс некоторое время сидел молча. Потом потянулся к полной кружке гостя, остановился, посмотрел на воду и вернул руку на колено.

— Про мальчишку тебе рассказал человек, который этим самым мальчишкой его деда и держал, — сказал он сухо, тем ровным голосом, каким объяснял больным, почему лекарство горькое. — Крепина ты сам об этом не спрашивал. Может, старик давно решил, что внук и без бондаря проживёт, а может, и нет. Ты не знаешь. Я зато знаю, что завтра будет со мной. Я встану и скажу, когда у Виго остановилось сердце. Он попросил записать его волю, я записал. Значит, отвечать за эту запись мне, и я отвечу.

Мы помолчали. Алекс смотрел на меня устало и прямо и я первым отвёл глаза к окну. Он, кажется, что-то понял по моему лицу, чуть кивнул сам себе и тоже отвернулся.

Сказать ему было нечего. За два дня мне второй раз говорили одно и то же, просто разными словами. Днём у бочки Торн сказал, что Крепина надо спросить самого, пусть сам и решает. Теперь Алекс говорил, что за подпись отвечает старик и что про внука я знаю только со слов человека Ланцо. Торну я тогда ответил, что прийти к старику значит давить на него. Алексу я не смог ответить ничего, потому что оба они, выходит, были правы, а я весь день прятался за удобной отговоркой. Я кивнул и остался сидеть, пока Алекс поднимался обратно. На повороте он оглянулся, предложил хотя бы прилечь до утра, но ждать обещания не стал. Скрипнули доски наверху, закрылась дверь. Я слышал, как за стеной смотритель передвигает что-то на своём столе, и хотел попросить ещё воды, однако кружка гостя по-прежнему стояла передо мной полная.

Я пересел так, чтобы видеть окно. С улицы изредка доносились шаги ночного караула, потом они затихли. Бумаги оставались наверху, между дощечками, и я точно помнил, как вложил выписку печатью к ткани. Утром нужно будет взять их, разбудить остальных, дождаться Берты с Эйрой. Я пытался думать об этих обычных приготовлениях и всякий раз вспоминал дым над навесом Крепина. Старик был дома, когда мы проходили. Торн остановился возле его ворот и подождал, а я пошёл дальше.

Смотритель вышел забрать посуду. Медяк служителя он взял последним, повертел у лампы и опустил в карман. Я проводил его взглядом, потом снова посмотрел на окно. Решения у меня так и не было, а ночь шла и стремилась к утру. Соглашаться на сделку Ланцо мне не хотелось, это я понял ещё за столом, глядя на гладкие щёки его посыльного. Но и положить выписку на стол, не сказав Крепину ни слова, выходило подло, будто бьёшь человека в спину, пока он стоит у горна. Значит, оставалось одно: пойти к старику, пока он не ушёл из дома, и сказать ему всё прямо. Я поймал себя на том, что уже прикидываю дорогу от водокачки к рассохшейся бочке: третий поворот направо.

Глава 5

У рассохшейся бочки пахло мокрым деревом. Верхний обруч сполз, и одна клёпка выступала над остальными так, что на неё удобно было положить ладонь. Я постоял, придерживая её пальцами, потом попробовал заглянуть в щель между воротами. Во дворе было темно. Под навесом угадывался край наковальни, возле стены белело что-то свёрнутое, а дальше взгляд упирался в закрытую дверь дома. Обычно в эту пору у Крепина уже раздували горн, но до первого боя Часов, кажется, оставалось ещё какое-то время, и стучать я медлил.

Я поднял руку к створке и услышал шаги за спиной. По улице от Дома Цехов шёл человек, слегка задевая носком камни, и по этому шарканью я узнал Крепина раньше, чем разглядел его под низкой крышей соседнего двора. Кожаный фартук висел поверх рубахи, завязки болтались у бедра. Старик держал руки возле живота и время от времени потирал одну ладонь другой, словно возвращался от воды. Увидев меня, он остановился посреди улицы. Между нами оставалось несколько шагов; я убрал руку с ворот, а он посмотрел на место, которого я собирался коснуться.

— Рано ты, голубчик, — проговорил Крепин сипло и провёл ладонью под носом. — Мои подмастерья ещё не подошли, горн холодный. И отвару тебе пока не поставлю. Ты давно тут?

— Только подошёл. Хотел застать тебя до работы, мастер. Днём нам обоим будет уже трудно поговорить спокойно.

Он кивнул, всё ещё стоя на середине прохода. Слева от него, за крышами, серело небо, и я видел, как от дыхания чуть шевелятся редкие волосы возле его рта. Крепин казался совсем озябшим. Я посторонился, освобождая дорогу к калитке, но старик подходить к ней не стал: дошёл до бочки, положил ладонь на выступающую клёпку и осторожно опёрся. Обруч скрипнул.

Я всю дорогу прикидывал, с чего начать. Пока шёл от «Трёх Балок», слова складывались вполне внятно, а тут они вдруг сделались похожими на речь человека с сумкой, который этой ночью так же обстоятельно объяснял мне, что произойдёт с чужим внуком. Пришлось начать с самого простого.

— Сегодня на Совете я положу выписку Аврелия, — сказал я. — Ту, где записано, когда Виго приехал к Избе и когда умер. От требования сверить её с вашим свидетельством я отступать не собираюсь. Если старшины примут выписку, с тебя спросят за подпись. Я пришёл сказать тебе об этом заранее. Сам.

Крепин медленно провёл большим пальцем по краю бочки. Дерево под ногтем было светлее, чем рядом: здесь, видно, часто опирались. Старик смотрел на этот светлый участок и молчал, пока из соседнего дома кто-то выливал воду в канаву. Я дождался, когда перестанет плескать, и добавил, что ночью ко мне приходил служитель Ланцо. Крепин сразу поднял голову.

— С сумкой? — спросил он, и губы у него неприятно стянулись. — Через плечо носит, ремень широкий? Умеет он поздно прийти. И рано умеет. Чего сулил?

— Разряд Виго. Ланцо признает передачу клейма, если я сниму требование разбирать первое свидетельство. Даты оставят писцам, двор уйдёт Ильзе. Про тебя он тоже говорил. Про клеймо, которое придётся сдать, и про бондаря, к которому внук собирается.

При слове о внуке Крепин оглянулся на свои ворота, затем снова уставился в бочку. Я сообщил, что согласия служитель от меня не получил. Он велел передать ответ Сухареву до начала заседания, и утром я подтвержу, что требования остаются. Старик слушал с таким лицом, будто эту часть разговора уже представлял себе целиком.

— К гвоздю ходил, — сказал он после долгой паузы. Голос оказался ещё тише прежнего, и мне пришлось наклониться. — Все три дня толкуют, а я всё собирался посмотреть. Днём там люди. Подойдёшь, начнут спрашивать, кто ковал, зачем ковал. Вот нынче и вышел, пока Ряд спит.

Я посмотрел вдоль улицы, откуда он пришёл. Я думал, Крепин давно его видел. Выходило, всё это время он ходил мимо разговоров о собственной работе, так и не решившись приблизиться.

— Шляпка моя, — продолжил он, слегка поводя ладонью, как будто гвоздь лежал на ней. — С краю место есть, где я вторым касанием подровнял. Сторож лампу поднял, я и разглядел. Хорошо ты его посадил. У меня бы так в полосу не вошёл.

Он говорил о гвозде с вниманием мастера, и от этого начинать следующий разговор было особенно тяжело. Я сунул пальцы под пояс, потом вынул. Стоять перед ним и прятать руки тоже было глупо.

— У могилы я хотел тебя обидеть, — сказал я. — Когда забрал гвоздь. У меня был свой, Виго видел его при жизни и держал у себя, так что для крышки я выбрал бы его в любом случае. Только твой я забрал при всех нарочно. Мне хотелось посмотреть, как ты это примешь.

Крепин поднял глаза. Я ждал, что он отвернётся или опять заговорит про железо. Он смотрел прямо, и постепенно возле рта у него проступила злость — старая, усталая, которую человек долго оставлял при себе.

— Принял, — выговорил он наконец. — Видел ты, как я принял? Стоял потом у ямы, руки девать было некуда. Берта отвернулась, когда я поклонился. И правильно сделала, чего уж теперь. Только ты меня, голубчик, ни о чём спросить не пожелал. Вынул из руки, сказал своё и пошёл крышку бить. Я рот открыл, а ты уже к гробу повернулся.

Я помнил, как он открыл рот. Помнил даже мелкое движение кадыка, на которое тогда посмотрел с неприятным вниманием. Торн после похорон упрекнул меня именно в этом: старика оставили со своей подписью и с ожиданием, когда с него наконец спросят. Я тогда ответил, что и так знаю всё, что он скажет, а теперь Крепин стоял передо мной, и начинать рассказ ему снова приходилось с того места, на котором я его оборвал.