— Внизу об этом уже говорили, — произнесла она. — Смотритель рассказывал постояльцам: в воротах Дома Цехов гвоздь, а рядом клеймо покойного Виго. Это ты?

Я подтвердил и рассказал, что ночью вбил рядом гвоздь Крепина, который забрал у старика на похоронах. Объяснил, почему хотел, чтобы Ряд увидел оба знака. Эйра слушала, глядя на мои руки.

— Почему утром не сказал? — спросила она. — Ты ведь это ночью сделал. Утром уже всё было.

— Утром ты хотела пойти со мной к Ланцо. Скажи я тебе про ворота, ты бы точно пошла. А мне сначала надо было самому посмотреть, что он с этим сделает.

— Посмотрел?

— Посмотрел. Понесёт на Совет.

Она кивнула, будто такой ответ её устроил. Может, и правда устроил.

Эйра встала, прошла мимо меня к лампе и убавила фитиль. Я подумал, что сейчас она спросит и про Брока ещё раз. Она сняла кожаный наруч с левого запястья и положила на сундук, как делала перед сном, затем повернулась ко мне.

— На Совет я пойду, — сказала она. — Берта одна там не останется. Завтра скажешь, когда её забирать.

Это было правильно. Рядом с Эйрой Берте будет проще: сама Берта в Поясе теряется, а Эйру там уже знают и у Ильзы, и в Доме Цехов. Я кивнул. Про Брока я решил поговорить с ней потом, когда сам буду знать, что отвечу Патрициям. Говорить о том, чего ещё не решил, смысла не было.

Эйра погасила лампу. За окном ещё слышались люди, возвращавшиеся в гостевой дом к ужину, и где-то внизу Марта сердито звала помощницу. Мы легли рядом. Эйра протянула руку под одеялом, нашла мою ладонь и некоторое время держала её так же, как прошлой ночью. Потом её дыхание выровнялось.

Зачем на самом деле приходил Брок, я ей так и не сказал. Недоговорённость лежала между нами в темноте почти ощутимо, будто в постели нас было трое.

Глава 3

Утром я спустился в общую залу «Трёх Балок» раньше остальных и занял стол у окна, подальше от кухонной двери. Постояльцы ещё спали, только Марта гремела горшками за стеной. Я разложил перед собой бумаги Виго. Сверху легла выписка Аврелия, под ней лист передачи клейма, а маленькую отметку Сухарева с номером записи я сунул между ними, чтобы не потерялась. Восковая печать Избы выпирала над листом и всякий раз упиралась в сгиб. Я обернул бумаги куском полотна, чтобы печать не протёрла лист, и прикинул, как нести всё это за пазухой.

План сложился ещё вчера, в кабинете Ланцо. Старшина сказал на прощание, что с людьми говорить мне придётся самому, и сказал это как угрозу. А я услышал подсказку. Судьбу клейма решит Совет, то есть старшины цехов, которые сядут за один стол и поднимут руки. Ланцо выступит первым и назовёт дело по-своему: чужак принёс бумагу от покойника. Если старшины впервые услышат о Виго с его слов, так и проголосуют. Значит, до Совета нужно обойти их самому, показать бумаги и объяснить, где ложь. Хотя бы нескольким. Хотя бы тем, кто зимой отказался подписывать смерть Виго.

Из кухонной двери вышел Торн с кружкой отвара, которую, видно, выпросил у Марты. Он сел напротив, поставил кружку на край стола и некоторое время смотрел, как я перекладываю листы.

— Алекс сказал, ты по старшинам собрался, — проговорил он. — Я с тобой пройдусь. У Крепина пока стоял, наслушался, кто где живёт и с кем ругается. До некоторых дворов доведу. Он про весь Ряд рассказать успевал, покуда полоса грелась.

Я посмотрел на его сапог. Торн вытянул ногу под столом и слегка оттянул голенище, давая воздуху пройти к перевязке. После плена у Раймо щиколотка ещё беспокоила его, хотя вчера к ужину он спустился почти без хромоты. Деревянную кисть от Дитмара сегодня закрывал длинный рукав; из-под ткани выступали только кончики резных пальцев.

— Ходить придётся много, — предупредил я. — Мне нужно, чтобы на Совете кто-нибудь поддержал сверку книг. Ланцо положит перед ними своё предложение, назовёт Виго покойником, который передал клеймо после смерти, и пойдёт дальше. Хочу поговорить с ними заранее, пока у каждого есть время прочесть бумаги спокойно.

— Думаешь, они не знают? — Торн подул на отвар и отпил. — Вчера весь Ряд у ворот про Виго кричал, я слышал.

— Покричали и к вечеру забыли, — ответил я. — А тут печать Избы и две записи о смерти, которые между собой не сходятся. С печатью спорить труднее. Изба городская, и её книгу Ланцо не перепишет. Если Совет отмахнётся от выписки, выйдет, что старшины при всех решили: цеховая бумага правдивее городской, а живой Виго им не указ. За такое не каждый захочет поднимать руку. Проще сказать: сверим, и пусть книги сами решают.

Торн пожал плечами, будто оставлял мне право так думать. Я и думал. Мне казалось, всё упирается в доказательства: покажи людям документ, объясни, где ложь, и спорить станет не о чем. Торн допил отвар, придерживая край кружки двумя пальцами, и поднялся со скамьи. Я предложил выйти ближе к полудню: пусть щиколотка ещё полдня побудет в покое, до Ряда путь неблизкий и весь в подъёмах. Но он ответил, что к полудню в Ряду станет теснее и люди совсем уйдут в работу. В этом он был прав. Я убрал документы и пошёл наверх сказать Эйре, куда мы направляемся; она уже оделась и стояла у сундука, затягивая наруч на левом запястье.

Про Берту Эйра спросила сразу. Вчера она решила идти вместе с ней на Совет, чтобы Берта не осталась одна в зале, где её никто не знает и где старшины будут смотреть на неё сверху вниз, и теперь хотела знать, когда лучше забирать её из Заречья. Я объяснил, что сегодня внесу имена у секретаря, как обещал, а завтра можно будет провести Берту по дороге к Дому Цехов. Она сама просила заранее показать вход, и, наверное, так ей будет спокойнее. Эйра выслушала, попросила вечером рассказать, что получилось у старшин, и поправила край полотна, в которое я завернул бумаги: он торчал у меня из-под ворота рубахи.

До Медного Ряда мы добрались, когда солнце уже освещало верхушки труб. Вчера возле Дома Цехов люди бросали работу ради гвоздя в воротах, но сегодня молоты слышались почти из каждого двора. У замочника разгружали железо, и возчик сердито отгонял мальчишку, пытавшегося проскользнуть под поднятым концом полосы. Мы остановились пропустить телегу, и я по привычке взял Торна под локоть, чтобы он не оступился на мокрых камнях. Он тут же высвободил руку.

— Нормально всё, Кай. Нянька мне не нужна.

Я кивнул и больше руку не протягивал, хотя видел, как осторожно он переносит вес на больную ногу.

У правой створки Дома Цехов ещё стояли любопытные, но пройти по ступеням теперь можно было свободно. Гвоздь Крепина сидел на своём месте. Рядом темнел оттиск Виго, и я задержал на нём взгляд, вспоминая, как вчера старый кузнец узнал знак по насечке на молоте. Тогда толпа шумела до самых окон Ланцо. Сегодня один из двух стоявших у створки мастеров заметил меня и поздоровался, слегка приподняв подбородок. Я ответил ему и вошёл в приёмную.

Сухарев вписал Берту в отдельный лист, затем сверил подписи на передаче клейма. Имя возчика пришлось разбирать вдвоём: мужчина писал крупно, зато две последние буквы слил в такую петлю, что я сперва прочёл совсем другое. Секретарь произнёс имя вслух, дождался моего кивка и записал рядом с остальными свидетелями. По его просьбе я указал, кто придёт вместе со мной. Первым назвал Алекса: он записывал последнюю волю Виго и сидел у телеги, когда остановилось сердце, так что про час смерти старшины должны были услышать от него самого. Эйру Сухарев отметил как спутницу держательницы векселя, после чего провёл пером короткую черту под последней строкой.

— Подойдите загодя, мастер Кай, — сказал он, придерживая лист ладонью. — Свидетелям лучше держаться вместе. У ворот назовёте дело Виго и покажете отметку, которую я вам вчера выдал. Если кто замешкается, за ним придётся посылать, а собрание ждать каждого отдельно едва ли станет.

Я уточнил, остаётся ли среди моих требований сверка с погостной книгой Аврелия. Сухарев нашёл нужную страницу и показал строку. Всё было на месте. Вчера Ланцо пытался представить дело так, будто мой лекарь записал и последнюю волю Виго, и удобный для нас час его смерти. Поэтому запись самого писаря была особенно важна: Аврелий видел Виго живым у своей двери и подтвердил это под печатью Избы. Я снова прочёл требование, поблагодарил секретаря и забрал подлинники.