^{© Brian Staveley — «The Log Goblin» (2015)}

_{Перевод — DGOBLEK}

Жаль было пускать под топор огромный старый бук — «дерево-волка», раскидистого исполина, глушившего любую поросль вокруг и втрое превосходившего размерами остальных соседей по лесу. Скорее всего, он рос здесь еще во времена, когда кругом колосились поля: служил межой между угодьями или просто давал коровам тень в летний зной. Крестьяне ушли, поля снова уступили место лесу, а бук всё стоял. Срубать его казалось каким-то кощунством, но дерево умирало, да к тому же из такого гиганта вышло бы с лихвой отменных дров.

К следующей зиме я распилил его, наколол и сложил сушиться в сарай. Буковые поленья оказались в самом конце, за тремя другими рядами, так что добраться до них удалось только к январю, когда прогорели дрова, сложенные спереди. Тут-то и начались странности.

Поначалу я решил, что мне мерещится. Выходишь утром в сарай, а поленница вроде как просела, будто под покровом темноты кто-то таскал дрова. Бред какой-то: кто попрется посреди ночи за милю по разбитой колее, только чтобы спереть охапку поленьев? Я убеждал себя, что это паранойя. Но когда от дров зависит всё — горячая еда, тепло в доме, целостность водопроводных труб, — ты помнишь высоту поленницы чуть ли не до последней щепки. Спустя еще три дня сомнений не осталось: дрова кто-то воровал.

На следующую ночь вор попался. Я специально долго не ложился и, дождавшись кромешной тьмы, натянул куртку, обул сапоги и вышел в дозор. Мороз стоял такой, что снег скрипел под ногами, а звезды кололи глаза ледяным блеском. Засунув руки в карманы, я дрожал от холода и чувствовал себя полным идиотом. Уже хотел плюнуть и уйти в дом, как вдруг услышал шаги. Кто-то пыхтел, чертыхался и бормотал себе под нос, с трудом пробираясь из лесу к сараю сквозь глубокие сугробы.

То, что передо мной гоблин, стало ясно с первого взгляда. Нет, живьем я их, конечно, не встречал — считалось, что они существуют только в сказках. Но кем еще могла оказаться эта буро-зеленая тварь с остроконечными ушами и узловатыми пальцами, едва достающая мне до колена? Остолбенев, я смотрел, как гоблин вскарабкался на поленницу, стянул сверху одно бревешко и побрел обратно, волоча за собой добычу по снегу. Раньше я не замечал следов — последние дни то и дело сыпал снег, а ветер завывал как оглашенный.

Изначально я хотел задать вору трепку, но вместо этого почему-то пошел за ним в лес. Сквозь кроны сосен пробивался яркий лунный свет, поэтому преследовать похитителя труда не составило. Полено — размером чуть ли не с него самого — сильно тормозило шаг. В основном гоблин тащил его на маленьком горбатом плече. Периодически ноша соскальзывала и падала в снег. Тогда он ее откапывал, в сердцах пинал какое-то время, а затем снова взваливал на спину и упорно продирался в лесную чащу.

В полосах теней и лунного света всё казалось чужим и незнакомым. На какое-то время я вообще потерял ориентацию, но когда мы начали подниматься на пологий холм, вдруг отчетливо понял, где нахожусь. И куда мы идем.

Там, на вершине холма, словно круглый деревянный стол, торчал из снега пень того самого могучего старого бука. А перед ним возвышались мои дрова — десятки наколотых поленьев, сложенные в какое-то безумное нагромождение. Спрятавшись в тени деревьев, я наблюдал, как гоблин вышел на крошечную прогалину, приблизился к своему сокровищу и с поразительной осторожностью водрузил наверх плод последней кражи. После всех этих пинков и ругательств в пути такой благоговейный жест выглядел совершенно неожиданно.

В другую ночь я бы, возможно, задержался, понаблюдал и попытался разобраться, в чем тут дело. Но долгая прогулка дала о себе знать — я замерз и устал. Поэтому, когда гоблин отвернулся от груды дров, чтобы идти за новым поленом, я шагнул из тени.

— Зачем ты таскаешь мои дрова? — спросил я. Довольно миролюбиво, учитывая, что обокрали-то меня.

Он подскочил на месте, оскалил кривые мелкие зубы и свирепо уставился на меня.

— Твои дрова? Твои?!

— Мои, — отрезал я. — Это моя земля. Я спилил дерево, я его разделал, вывез из лесу и наколол на зиму. Дрова — мои.

Довод казался железным — с таким и в суде не стыдно выступить. Но в ту ночь роль судьи и присяжных на поляне исполняла лишь безмолвная яркая луна. Гоблин только глухо зарычал своим тощим горлом.

— Убил, — заявил он, — еще не значит, что оно стало твоим.

— Да оно уже умирало! — возмутился я.

— Ты тоже умираешь! — огрызнулся гоблин, тыча в меня корявым пальцем. — Но это ж не значит, что я лезу к тебе в дом по ночам, чтобы пустить тебя на дрова.

От столь странного поворота беседы я растерялся и нахмурился:

— Хочешь сказать, это твое дерево?

— А то и хочу сказать, что тем, кто под ним лежит, оно всяко нужнее, чем тебе.

Я заморгал.

— Там кто-то зарыт…

— Двое, — нетерпеливо рявкнул он. — Они миловались под этим буком, когда были еще сопляками. Настрогали здесь половину своих детей. Сказали друг другу все, что нужно, под этими самыми старыми ветвями, и похоронены они… — он с силой воткнул палку прямо в промерзшую землю, — …вот здесь. Дерево принадлежит им. Даже мертвое. Даже порубленное в щепки. И не тебе воровать у них огонь.

— Но ведь они тоже мертвы, — проговорил я, чувствуя неприятный холодок от мысли, что посреди моего участка находятся безымянные могилы.

— А думаешь, мертвым не охота согреться? — он недоверчиво вздернул кустистые брови.

Я уставился на него, затем покачал головой:

— А тебе-то что за печаль?

Он долго смотрел на меня, потом перевел взгляд на сложенные дрова.

— Мне нравилось, как она поет, — буркнул он. — В поле. Она пела, даже когда оставалась одна, словно знала, что я рядом. А он… — гоблин кивнул своим мыслям. — Когда он брал ведро и шел по ягоды, то всегда оставлял один куст нетронутым. Говорил, что для птиц, но я-то понимал: это для меня.

Затем он надолго замолчал. Мы оба молчали, просто сидели так, будто знали друг друга всю жизнь, будто я только что не поймал его с поличным. Земля под ногами казалась такой холодной.

— Ладно, — произнес я наконец. — Помогу тебе перетаскать остальное.

На это ушла почти вся ночь, и к концу мы оба валились с ног от усталости. Поленница получилась кривоватой, но бук был знатный, сухой. Хватило одной спички, чтобы дрова занялись, как растопка. Мы уселись на пень — он был достаточно широк для двоих — и смотрели, как в небо взмывают искры, крошечные, словно звезды, но достаточно горячие, чтобы обжечь.

— Как их звали? — спросил я, глядя в огонь.

— Оставь имена в покое, — отрезал гоблин.

Я опешил и повернулся к нему:

— Раз уж дерева больше нет, я подумал, что мог бы поставить здесь надгробие.

— На кой им надгробие? — он взмахнул узловатой рукой. — У них есть огонь.

— Но ведь костер… — я покачал головой. — Он прогорит так быстро.

Гоблин посмотрел на меня и протянул к пламени свои похожие на сухие веточки руки.

— Зато он греет.