И вот в машине с мятым бампером шушукаются, смеются и курят шесть человек. Я прижат виском к стеклу, плечом упираюсь в боковую дверь. Небрежно придерживая руль двумя пальцами, Леня препирается по мобильному с бывшей. По салону кружит тихая музыка. Еле слышный голосок Алены зачитывает новости к этому часу. Мятый в семи местах «Ауди» продвигается по полметра каждые пять минут в толчее черных, синих и серебристых машин. Сквозь их тонированные стекла различимы люди, с готовностью переносящие испытание пробкой. Одни терпеливо курят, другие болтают по мобильным, третьи смотрят вдаль и грызут орешки под тихие звуки радио.
Небо сине-сизое, без просветов, нависает над крышами. Если верить гнущемуся во все стороны деревцу – на улице хозяйничает нелюдимый Ворчун с Кольского полуострова. Он несет по переулку пакет, отрывает от тротуара пожилую женщину в плаще, отнимает у нее серебристо-синий шейный платок, заставляет бежать вдогонку. На середину лобового стекла плюхается капля. Рядом разбивается на сотни невидимых брызг вторая. Шепотки и смешки стихают, в салоне нависает кратковременное молчание. Все разом, позабыв, что хотели сказать, завороженно наблюдают, как на тротуаре возникают точки, а на боковых стеклах – дефисы и запятые. Ветер с утроенной силой треплет навес фруктовой палатки. Тротуар на глазах окрашивается в черный цвет. На выходе из магазина вспыхивает ярко-зеленый зонт. Мои попутчики смотрят в разные стороны. Каждый видит в одном и том же нынешнем осеннем дожде свой особенный дождь. В салоне ширится завороженная тишина. Я украдкой наблюдаю отключенные лица и улетевшие вдаль взгляды, пытаясь угадать, о чем думает каждый. Лёнин профиль выдыхает струйку дыма в приспущенное стекло. Вполне возможно, он переносится в тот день, когда небо куксилось и рычало с самого утра, но все были уверены, что гроза пройдет стороной. Сизый целлофан тучи растянулся над садом. Предупредительные капли тихонько щелкали по листве яблонь. Становилось душно, назойливо гудели мухи и пчелы, а цветы и земля источали горячие, густые запахи гнили и нектара. Поспорили с соседом, на канистру кваса. Сосед утверждал, что гроза разразится после обеда. А родители были уверены, что все обойдется. Быстро собрались и пошли за грибами. Было душно, и в поле пиликали кузнечики, гудели шмели, густел зной. Потом день надломился, отступил, съехал, и мгновенно настали преждевременные сумерки. Из оврага вырвался дремавший под корнями выкорчеванных сосен сизый ураган. Все в лесу насупилось и потемнело. Синие елки нахохлились, дубы и березы зашумели, а осины задребезжали серебряными монетками листьев. Но в грозу поверилось, только когда над полем вспыхнула яркая фиолетовая молния. А потом распухшая и угрюмая туча треснула, прорвалась, ливень жадно заколошматил по траве и листьям, заставив грибников бежать назад, к дому, хлюпая по раскисшей тропинке. Теперь, будто очнувшись в том дне снова, сквозь плотную ледяную завесу изливающихся с неба ручьев Леня подмечает, что отец с огромной пластмассовой корзиной сыроежек, еще совсем молодой, худой и стройный, с усами и бакенбардами, как у битлов на пластинке Yellow submarine. Из-под его выгоревшей брезентовой кепки торчат непослушные черные вихры без единой ниточки седины. У мамы, оказывается, была отличная фигура. В те времена она донашивала студенческие клёши и застиранную синюю рубашку в мелкий цветочек. А на ногах у них были стоптанные синие кеды с красной подошвой, хлюпающие по раскисающей тропинке и пучкам травы. Но все застилает стена свежей влаги, новорожденный ледяной водопад, хлещущий на землю из дырявой заношенной тучи. Над полем рассыпаются молнии. И возмущенный стереорык грома заглушает вопли и визг смеющихся грибников…
Сжавшийся рядом со мной парень в очках, возможно, видит сквозь зареванное лобовое стекло недавний июльский дождь. Редкие, но крупные капли без предупреждения упали на землю, насытив воздух озоном, мокрым песком и пыльцой жасмина. Несколько студентов, бредущих к метро после выпускного экзамена, побежали, прикрывшись пакетами. Раскололись на парочки. Кто-то соврал, что зонтика нет, чтобы впервые коснуться ее запястья, отдать ей пиджак, поцеловать в шею, пережидая под навесом ателье. Или, не обращая внимания на стекающие по листве ручьи, обниматься, перетекая друг в друга под старой развесистой липой, в двух шагах от остановки, где прячутся люди среднего возраста, окончательно и навсегда оформленные, давным-давно разбитые по парам, живущие тихой и основательной жизнью, в костюмчиках и плащах приглушенных расцветок.
Девушка-гот с пирсингом нижней губы, голова которой лежит у моего соседа на плече, наверняка считает, что все дожди, как в чемодан, уложены в какой-нибудь один незабываемый дождь. И в низком оконце с прогнившей рамой, со столетними высушенными трупиками мух между стеклами, снова отражается пламя. В комнате – сумрак, в печи – огонь, в углу – иконы. За окном – дождь. В форточку врывается обжигающая прохлада и сырость. Потоки воды, текущие с кривого карниза, заплетаются косами. Все мрачноватое и таинственно-сизое. Будущего еще очень много, оно таится повсюду, поддразнивая избытком дней, способных принять любую форму и обернуться кем угодно. В комнатке – темень. За окном – черная листва яблонь. В небе – гром и молния. По крыше щелкает, барабанит и тарахтит. А прабабушка панически боится молний. За свою долгую жизнь она не раз видела, как кого-то «зашибло» насмерть прямо из неба. Ее страх всегда передается правнучке, маленькой егозе. Затаивший дребезжащие раскаты и безжалостные вспышки дождь лупит по листве, по кольям забора, по нанизанным на них банкам крупными, сочными каплями. Прабабушка ворчит, чтобы девочка сейчас же отключила антенну: ей кажется, так можно защитить дом от молний. У старухи крючковатые после артрита пальцы. Очень сухие руки с тонкой бурой кожей и отчетливо проступающими синими проводами вен. Она скрипит, что по деревне ходят цыгане с босыми голодными детьми. И если егоза не будет слушаться, ее поймают и уведут под дождем далеко-далеко. Тогда правнучка начинает вслушиваться в стук капель по водосточной трубе, по забору и крыше. Втайне ей тревожно, страшно и почему-то хочется, чтобы цыгане забрали ее, но она никогда не признается в этом и по сей день.
Насмешливый голосок Алены сообщает, что московское время 18 часов 30 минут. Коснувшись виском затуманенного стекла противоположной двери, подперев кулаком щеку, рыжий парень наблюдает из-под бровей за каплей, текущей зигзагом с наружной стороны окна. Точно так же в день похорон его отца на кладбище накрапывало на покосившиеся памятники и утопающие в зелени лавки. Пахло ржавчиной и глиной. Потом прибило к земле пыль, смыло кляксы помета с цветников и оградок, омыло выгоревшие на солнце восковые цветы, забарабанило и полило. Он снова увидел распускание черных лилий зонтов. Тетю, сестру отца, не замечавшую ливень.
И трех суетливых могильщиков, которые вжались в воротники выгоревших спецовок, спеша поскорей опустить гроб в яму и закидать отца раскисающей на глазах землей.
Белогривая девица, замерев рядом с водителем, наблюдает в боковое стекло, как две собаки, поджав хвосты, суетливо трусят в укрытие. И снова видит проливной дождь, который однажды обрушился с неба, перебив щебетание птиц, разбудив сигнализации припаркованных под окнами машин. Ледяные ручьи стекали с почерневшей, хмурой листвы. Она стояла у окна, вслушивалась в музыку капель, но слышала лишь наливающуюся отеком тишину за спиной. Ожидала звонка, который никак не раздавался. Уже полчаса, потом еще час и еще, до вечера…
Возможно, моим попутчикам тоже казалось, что в этом дожде упрятано несколько дождей из прошлого и еще пара-тройка неразгаданных, летних и осенних ливней из будущего. Что все дожди чем-то похожи. И что в каждый дождь заключены все остальные. Я прижал нос к стеклу. Сырость и ветер врывались сквозь узенькую щелочку, намекая на то, что одновременно каждый новый дождь отличается от всех остальных. Даже один и тот же ливень отличается от себя самого местом, из которого за ним наблюдают два человека, проживающие в разных концах города. Свиданием, которое он прервал. И встречей, которую он ускорил. Парочкой, которую загнал в квартиру со скамейки возле подъезда. Парой, которой помог распрощаться на ступеньках, ведущих в подземный переход. Озадаченными людьми, которые курят на балконе, не зная, стоит ли быть вместе или все же лучше расстаться. Вот и выходит, что один и тот же ливень на каждом шагу не похож на себя самого. И одновременно любой дождь не похож на все остальные. Как отпечатки пальцев и надписи, оставленные на затуманенном стекле. Как штрихи капель, которые осыпают это стекло снаружи. Как рисунок радужной оболочки глаза, завороженно вглядывающегося внутрь потоков. Бывает, дождь начинается стремительно. Прохудившись, облако роняет сотню мелких теплых капелек на асфальт, траву и куртки. Некоторые дожди раскачиваются нехотя, словно кто-то долго целился, выбирая места, куда бы торжественно разбросать крупные кляксы. Первая плюхается возле крыльца музыкального магазина, вторая опускается в двух сантиметрах от мыса чьей-то туфли. Серебряные капельки-подковки скачут сбивчивой рысцой по зонтам и навесам. Новенькие капельки-каблучки бегут по карнизам и окнам. А потом на город осыпается цистерна теплых капель, смывающих пыль со стекол трамвая, разгоняющих кошек с клумб и старушек с лавок. Один дождь обрушивается на землю тяжело и отвесно, другой сыплется уныло и косо, третий накрапывает как попало, четвертый оставляет на стеклах длинные восклицательные знаки, а пятый слезится в форточку или весело строчит по карнизу азбуку Морзе нерасшифрованной сводки новостей.
