– Наплевать мне на ваших людей! – кричала взбешенная Китти. – Скажите лучше, что заставило вас отказать мне в билете?

– Be a lady!..^[34] – умолял Перкинс. – Be a lady…

– Провалитесь вы вместе с вашими леди! – бушевала Китти.

– Какие слова! – стонал уничтоженный Перкинс. – Хорошо, что вас не слышат наши пассажиры.

Китти побледнела от обиды.

– Теперь для меня все ясно! Вы не считаете меня достаточно приличной для ваших хваленых леди?! А пить со мной вы находили приличным?! А безобразничать у меня дома вы считали достойным?!

Китти схватила чернильницу и запустила ею в Перкинса. Чернильница ударилась в стену. Черный дождь щедро оросил Перкинса.

Китти захлопнула дверь и пронеслась мимо шарахнувшихся клерков. На тротуаре она столкнулась с Веспой.

– С каких пор вы стали кегельбанным шаром?! – воскликнул маленький итальянец.

– Благодарите Перкинса, – вскакивая в автомобиль, бросила Китти.

– Зачем вам понадобился этот тихий идиот?

– Он устроил вам пакость?

– Эта свинья не продала мне билета!

– Разве вы уезжаете?

– Как можно дальше и как можно скорее… Помогите мне найти пароход, который не постыдился бы пустить меня на свою палубу.

– Я знаю один, который сочтет за честь.

– Вы шутите?

– Нисколько. Гонзальво и я будем очень рады.

– Послушайте… – Китти высунулась из автомобиля, – вы меня страшно обрадовали. А куда направляется ваш пароход?

– На край света.

– Это как раз то, что мне нужно. Садитесь скорее и поедемте знакомиться с вашим Гонзальво.

* * *

Лю бродил по опустевшему дому.

Лица предков были злы и угрюмы: с отъездом Вея никто не зажигал перед ними курительных палочек.

На столе в комнате Лю лежала статья для журнала «Новая молодежь».

Статья называлась «О долге и мужестве».

Начальные столбцы крупных иероглифов говорили о всепоглощающем чувстве долга, о радости отречения во имя борьбы. Они говорили о нерасторжимости братских клятв, о красоте верности, о презрении к смерти. Они призывали чаще вспоминать надпись на могиле героя, выдолбленную на камне его врагами. Они повторяли эту надпись:

«Здесь мы взяли его в плен. Он дрался, как тигр. Мы предложили ему стать в наши ряды, но он выбрал смерть.

Мы раздробили ему ноги, – он руками посылал привет отсутствующим друзьям.

Мы лишили его рук, – он громко кричал о своей верности.

Мы вырвали язык, – его глаза выражали гордое упорство.

С почтением мы сняли ему голову и, похоронив, начертали:

– Когда ты родишься вновь, окажи нам честь родиться среди нас».

Статья была почти готова.

Она просила конца настойчивым строем прерванных фраз, но мысли Лю, остывшие и лишенные мужества, отходили все дальше.

Любовь взяла его в плен. Она накрыла его тонкой сеткой, под которой его сердце билось, как пойманная бабочка.

Вероятно, Лю понимал свое состояние… Иначе зачем бы он стал признаваться в собственном бессилии?

Над чашкой остывшего чая

Вьется бабочка…

Улети, легкокрылая,

И скажи ей:

Мое сердце запуталось

В сетях любви,

Освободить его я не в силах.

Эти стихи он написал на другой день после встречи с Агатой. Лю подошел к окну.

Дождь покрыл стекла водяными чешуйками. Старый Яо возился с деревьями.

Скверная погода не мешала ему исполнять долг.

«Зачем она приехала? – думал Лю. – Зачем она спутала мои мысли?.. Что подумает Юн? Что подумают другие товарищи? Целую неделю я не виделся с ними… Надо непременно кончить статью и сегодня же отнести в редакцию…»

Лю направился в свою комнату.

Он перечитал статью. Все было правильно. Это были его убеждения. Он разделял их всем своим умом. Но сердце его молчало… Оно было наполнено знойной тишиной, вызывавшей в теле странное томление.

Лю попытался писать. Слова упрямились, не желая сдвинуться с места; фразы надламывались и падали. Тщетно Лю напрягал внимание, – работа не двигалась.

Неожиданно выплыли пристальные глаза Агаты. Они внимательно разглядывали Лю… Потом они исчезли… Мечты бросились им вдогонку. Погоня длилась.

Когда Лю пришел в себя, на столе лежал исписанный листок.

Неужели ему удалось окончить статью? Он начал читать:

Много лепестков упало

С персикового дерева

В темный пруд.

И все же –

Лепестков не так много,

Как моих мыслей о тебе…

Лю был поражен.

Кто сложил слова, предназначенные для восхваления долга, в любовную жалобу?

Он начал думать.

Но чем больше он думал, тем меньше он понимал. Его охватило волнение.

Снова мечты повели его неверной дорогой… Он покорно шел за ними… И вдруг на самом крутом и темном повороте его сознание озарили слова: «Любовь – подобна граве: она растет там, где захочет».

XXIII

– Вы должны обязательно поехать со мной в «Горы верхних небес», – наклонившись к Фей, говорил Курц. – Там побывали все великие путешественники от Марко Поло до принца Орлеанского.

Фей отодвинулась.

– Пожалуйста, сидите спокойно, – вы мешаете мне рулить.

Они мчались по Рубикону в новом зеленом «спидере», купленном Фей на второй день после отъезда отца.

– Это будет восхитительное путешествие, – уверял Курц. – Мне предлагают старинную джонку, очаровательную, как игрушка. Ее корма украшена резным павильоном, а на парусах вышиты серебряные аисты. Я найму матросов и музыкантов, и мы поплывем по Голубой реке, как два…

– Вы поплывете один, – перебила Фей. – Я никогда не соглашусь на подобную поездку. Если же вам непременно нужна дама для вашего павильона, я подарю вам портрет моей прабабушки.

– Мне нужны вы, а не ваша прабабушка, – запротестовал Курц. – Мы захватим граммофон, и, когда нам надоест китайская музыка, мы будем наслаждаться европейской.

– У вас удивительно скверный характер, – возмутилась Фей. – Сколько раз я просила не портить мне настроения вашими фантазиями. Я вообще не понимаю, как можно мечтать о какой-то лодке, сидя в автомобиле…

– Вы не понимаете возвышенных настроений!.. – вздохнул Курц.

– Как бы я хотела, – воскликнула Фей, – чтобы кто-нибудь вылечил вас от вашей возвышенности. Вы не представляете, как она вас портит…

Они неслись по асфальтовой ленте, брошенной самоуверенным городом на унылую китайскую землю. Эта лента дразнила длинным языком придвинувшиеся поля, словно издеваясь над ними. Она катилась, резвясь и играя, как серсо, пущенное рукой беспечного шалуна.

Дорога, созданная для загородных прогулок, пользовалась прочным вниманием шанхайских автомобилистов. Шестьдесят километров, выложенных асфальтом, служили хорошей приманкой.

На Рубикон ехали дышать свежим воздухом, пробовать скорость машин, целоваться.

Щуплые фанзы дырами скудных окон смотрели на беготню разноцветных машин. Клочья грязного дыма мотались над крышами, как сигнал потерпевших крушение. Голые дети и высохшие старики издали показывали свое горе. Они стояли часами, пока темнота не проглатывала их; тогда тяжелая ночь надвигалась на город. От нее пахло потом и нечистотами; она забиралась в окна, расползалась по комнатам, давила и угнетала, заставляя обитателей сеттльмента отмахиваться электрическими веерами.

Внимание Фей было поглощено новой машиной. Она то замедляла ход, заставляя автомобиль ползти, как провинившуюся собаку, то внезапным нажимом акселератора бросала его вперед и гнала на полном газе до тех пор, пока гладкий лоб радиатора не покрывался крупными каплями горячего пота.