Когда Курц постучался, Агата все еще возилась с бумагами.

– Я вам разрешаю войти с одним условием: вы будете молчать, пока я не кончу своей работы.

– Надеюсь, я обречен на минуты? – спросил Курц.

– Ваша болтовня может превратить минуты в часы, – не отрываясь от бумаг, сказала Агата.

Курц обиженно замолчал. Он охотно пошел бы к себе, если бы не боялся, что Агата, кончив работу, уйдет куда-нибудь, и он, упустив ее, навлечет на себя неудовольствие Фей.

Он покорно сидел, уныло глядя, как она перекладывала и сортировала бумаги, делая на них пометки синим карандашом.

От скуки Курц раскрыл первую попавшуюся книжку: «Постановления и пожелания Международной конференции труда, принятые на сессиях в 1919–1923 гг.».

«1923 год… Это уже не модно», – подумал он.

Он перелистал несколько страниц.

«Работа женщин после родов должна производиться в строгом соответствии с медицинскими нормами».

– Фу, какая гадость! – вырвалось у него.

– Бедный Курц! – рассмеялась Агата. – Вам приходится развлекать самого себя… Впрочем, вы сами виноваты. Пришли невовремя и вот наказаны.

– Долго ли вы еще будете меня терзать? – взмолился Курц.

– Кончила, кончила… Теперь я готова слушать ваши излияния. Курц передал приглашение Фей.

– Что ж, я поеду к ней с удовольствием. У нее очень милый брат, – отвечая собственным мыслям, сказала Агата.

Она взглянула на часы.

– В нашем распоряжении два часа – ванна, гимнастика, прическа. Вполне достаточно. Ступайте. Жду вас без четверти восемь.

XX

В платье из серебряной парчи с коралловой розой на левом боку, Агата была похожа на Жанну д'Арк, открыто несшую в бой свое горящее сердце. Парча сияла, как латы. Гладко причесанные волосы лежали золотым шлемом.

Снизу позвонил портье.

– Сударыня, вас ждет машина.

Вошел Курц в смокинге из одних шелковых отворотов.

– Кто бы поверил, что ваша профессия – забота об охране труда! – воскликнул он, помогая Агате надеть манто. – Ваши ноги – решительный протест против ограничения ночного труда.

– Я рассчитываю получить хорошую плату за сверхурочные, – выходя из комнаты, сказала Агата.

В вестибюле их ждал Лю.

– Добрый вечер, – низко наклонил он голову. Агата протянула руку. Рука была без перчатки. Лю почувствовал, как кровь его потеплела.

– Мне кажется, я сделал ошибку, приехав на открытой машине, – сказал он. – Я боюсь, вам будет холодно.

На улице было свежо.

Влажный воздух коснулся лица губами тумана. Агата плотнее запахнула манто.

– Пустяки, я сяду рядом с вами, это меня согреет.

– Путешествие займет не больше пяти минут, – нажимая стартер, сказал Лю.

– Как жаль, – прошептала Агата, и Лю почувствовал ее ногу рядом со своей.

Город вел себя странно.

Река и набережная сторонились автомобиля, как зачумленного. Дома убегали в улицы и прятались друг за друга.

Лю казалось, что колесо руля стало резиновым, а тормозная педаль окаменела. Бензин вдруг запах духами. Стеклянные ширмы впереди автомобиля потеряли прозрачность – в них поселилось лицо, заслонившее мир.

Огненная рука обожгла колено.

– Что с вами? Лю пришел в себя.

– Простите… Мечты сделали меня невежей.

Заглушенный вздох тормоза… Поворот… Арка… машина въехала в сад.

– Какая красота! – заволновался Курц. – Вот где можно нащелкать снимков!

– Господин Курц смотрит на мир с точки зрения видовых открыток, – пояснила Агата.

– Неправда, неправда, – запротестовал Курц.

Они подъехали к белой террасе.

– Как много ступенек, – сказала Агата, опираясь на руку Лю.

Отороченный мехом подол льнул к ногам, как ласковая борзая.

Внимание Курца было поглощено новогодними наклейками. Он с благоговением смотрел на красную бумагу, испачканную типографской краской. Она окрыляла его воображение.

– Живущие в этом доме – не умерли, – пошутила Агата, – а у вас вид человека, разбирающего могильные надписи!

Вестибюль утопал в цветах. Белые розы делали лестницу похожей на катафалк. Фей сидела на мраморных перилах. В черной парче, отделанной оранжевыми перьями, она напоминала траурного фазана.

– Сумасшедший, – набросилась она на Курца. – Как можно посылать столько цветов! Их так много, что они кажутся оскорблением.

Курц начал оправдываться.

– В наказание вы будете весь вечер трясти «shaker». Фей кинулась целовать Агату.

– Как я рада вас видеть! Сегодняшний день был невыносим. Я так много страдала, что яд показался бы мне райским напитком. Кстати, я отыскала пропавший рецепт, и вы сможете насладиться коктейлем «Паради», возвращающим радость жизни.

– Я боюсь, что это слишком детский напиток, – пристально глядя в глаза Лю, сказала Агата.

– Не беспокойтесь! Мой «Паради» достаточно горек, – крикнула Фей, возившаяся у столика с напитками.

Столик напоминал походную аптеку. Хрустальные флаконы с разноцветными жидкостями, щипчики для льда, длинные ложечки деловито толпились вокруг алюминиевых мешалок. Тут же стояла ваза со льдом и тарелка, наполненная лимонной цедрой.

Фей, отмеряя порции стаканчиками, наполняла мешалки. Она делала это с быстротой провизора, набившего руку на приготовлении лекарств. Некоторые жидкости она лила на глаз. Потом она бросила несколько кусочков льда и завинтила крышку. «Shaker» загрохотал, сотрясаемый старательным Курцем.

Лю с Агатой сидели на диване.

Агата рассматривала Лю внимательно и не стесняясь, как лошадь, которую ей предлагали купить.

«Он, по-видимому, хорошо вымыт, – думала она, – умеет молчать (качество, особенно ценимое Агатой). У него прекрасные зубы… А самое главное – он будет повиноваться…»

Резким движением она положила ногу на ногу. Красный каблук мелькнул окровавленной шпорой.

– Чем вы теперь увлекаетесь? – играя носком туфли, спросила Агата.

– Ах, он увлечен разной чепухой, – вмешалась Фей. – Представьте, он до сих пор еще не научился танцовать!

– Сестра считает меня величайшим преступником, – смущенно улыбнулся Лю.

– Ваша сестра чересчур строга. Я бы назвала это простым воровством.

На лице Лю появилось недоумение.

– Не танцующий фокстрота обкрадывает себя и тех, кому он приятен. Это трудно объяснить. Это надо почувствовать.

– Я уже пробовал танцевать и уверяю вас: я не испытал ни малейшего удовольствия.

– Это подтверждает мои слова… фокстрот, подобно бактериям, нуждается в благоприятных условиях. Он благоденствует только при соответствующей температуре. Хотите, я помогу вам раскрыть его тайну?

– Сначала выпейте, – воскликнула Фей, – это придаст вам находчивости.

Длинные рюмки, наполненные зеленоватой смесью, потянулись к губам.

– Название оправдано, – сказала Агата, – мне кажется, я гуляю под райскими деревьями.

– Остается только предложить Адаму запрещенный плод, – захохотал Курц.

– Ваши остроты напоминают граммофон, – бросила Агата, – с той существенной разницей, что под них нельзя танцевать. Потрудитесь найти что-нибудь в медленном темпе. Этот темп незаменим для начала.

Курц начал рыться в граммофонных пластинках.

– Хотите «Бок о бок»? Поют Хайлин Стэнли и Джонни Мэрвин.

– Сойдет, – кивнула Агата. Курц пустил граммофон.

Сонное бормотанье банджо заблуждало по комнате. Мужской голос запел негритянский псалом, звучавший торжественной страстью. Это была любовная молитва. Черная девушка, которой пел мужчина, отвечала ему. Ее голос был нежен и чист.

– Держите меня удобнее, – сказала Агата, положив руку на плечо Лю. – Вы должны прислушиваться к моему телу. Я вас поведу.

Они медленно пошли, глядя в глаза друг другу. Пальцы Агаты обращались с шеей, как с грифом скрипки. Тело Лю послушно вибрировало.

Слова Фей сбылись… Девушка с шелковыми ногами, прижавшись, смотрела ему в глаза. Мерно гудел негритянский псалом. Эхо коктейля замирало во рту.

– Для начала прекрасно, – ободряла Агата. – У вас очень внимательное тело…