Лекарь перебирал свои средства, расспрашивал о питье. Я ловил каждое его слово, потом требовал объяснить состав. Он отвечал спокойно. Однажды я повысил голос, и Елена положила руку мне на плечо.

— Арсений. Он для неё старается.

Мне пришлось замолчать. Она была права, а я искал человека, которого можно заставить исправить происходящее.

Аксинья потянула меня за рукав.

— Не бранись.

Я нагнулся к ней.

— Лежи спокойно. Я с ним говорю.

— Слышно.

Она попробовала улыбнуться. Я провёл ладонью по её волосам, поправил выбившуюся прядь. Хотел попросить прощения за крик, однако в горле перехватило, и я только поцеловал её пальцы.

Как долго мы просидели так, я потом вспомнить не смог. Помощник менял свет, Марфа уносила полотенца. Приходили от царевича, Елена выходила к ним. Я ждал хоть малейшего улучшения и хватался за всякую перемену. Боль стала тише — значит, отпускает. Попросила воды — значит, сама хочет пить. Ответила яснее — значит, приходит в себя.

Яков продолжал проверять пульс, и по его лицу я видел, что обманываю себя.

— Ты скажи, что нужно, — попросил я его возле двери. — За человеком послать, лекарство найти? Я у государя попрошу. Сейчас же.

— Я делаю, что умею.

— Тогда ещё кого-нибудь позови!

Елена велела отправить человека. Я вернулся к постели и стал рассказывать Аксинье о Лукине. Про половицу, которую исправлю, про то, где поставим её сундук. Говорил торопливо, подробно, о чём-то спрашивал. Она слушала, потом начала путать ответы.

Я попросил её повторить моё имя.

— Арсений.

— Вот так. Смотри на меня.

Она посмотрела. Мне захотелось удержать её лицо между ладонями, чтобы больше никуда не отворачивалась. Я испугался собственной мысли и убрал одну руку.

Потом она вдруг стала дышать иначе. Между вдохами появились паузы. Я поднялся, позвал лекаря, расстегнул у неё ворот.

Яков склонился рядом. Я искал пульс, менял положение пальцев, требовал света. Аксинья перестала отвечать.

Когда дыхание оборвалось, я стянул покрывало и вместе с помощником переложил её с мягкой постели на пол. Сам вдувал воздух ей в рот, пытался заставить сердце работать, снова наклонялся к лицу. Мне мешали рукава; я дёрнул один так, что лопнул шов.

Яков что-то говорил. Я отмахивался, просил смотреть, не появился ли пульс.

Я много раз видел смерть. Это знание сейчас никуда не годилось. Та, что лежала передо мной, утром сердилась, когда за неё решали, и помнила скрип моей половицы. Я должен был вернуть ей дыхание.

Лекарь взял меня за плечо. Я сбросил его руку и продолжил. Когда он удержал меня снова, едва не ударил.

— Ещё посмотри! Ты толком посмотри!

Он проверил. Я видел, как долго он слушал, как прижал пальцы к шее, прежде чем поднять на меня глаза.

Я остался на коленях. Поднял Аксинью, прижал к себе и позвал. Голова легла мне на плечо, волосы коснулись щеки.

— Я люблю тебя, — сказал я ей в ухо. — Слышишь?

Елена отвернулась. Кто-то плакал возле двери. Я повторил это ещё раз, тише, и стал целовать Аксинью в висок, стараясь согреть губами остывающую кожу.

Зюзин пришёл, когда женщины просили позволить перенести её обратно на постель. Я услышал только имя Авдотьи и слова, что кувшин ей дал другой человек.

— Где она?

Голова посмотрел на меня, потом на Аксинью.

— При карауле. Ждёт расспроса.

Я помог уложить Аксинью, поправил ей волосы и поднялся.

— Веди меня.

Зюзин остановил меня в сенях.

— Сперва оденься.

Я оттолкнул протянутый кафтан. Хотелось идти, пока человек с кувшином ещё где-то близко, пока можно его схватить и заставить привести того, кто всё это устроил. Голова взял меня за локоть.

— Авдотья под караулом. Её никуда не отпустят. Государю сейчас доложат, он пошлёт человека расспрашивать.

— Мне её ждать до утра?

— До утра — нет. Только ты на неё посмотри прежде, чем рвать начнёшь.

Я надел кафтан, промахнувшись мимо рукава. Алёша помог и вышел с нами.

Авдотья сидела возле печи в караульном помещении. Увидев меня, вскочила и начала креститься.

Я потребовал сказать, что она дала Аксинье. Женщина попятилась к стене, торопливо объясняя, что ей велели отнести. От моего крика она путалась ещё больше. Я перебивал, снова спрашивал, кто велел, и слышал собственный голос, слишком громкий для тесной комнаты.

Зюзин встал между нами.

— Так ты ничего не узнаешь. Отойди к двери.

Я хотел обойти его. Он удержал меня взглядом, потом усадил Авдотью и сам стал спрашивать.

Человека звали Мирон. Она знала его давно: возил дрова и уголь, нанимался при торговых дворах. Встретил её возле хозяйственного крыльца, дал кувшин, сказал, что питьё из поварни, отнести Аксинье велено Еленой Ивановной.

Авдотья повторяла одно и то же, пока Зюзин не спросил, видела ли она, как Мирон выходил из поварни.

Тогда женщина замолчала.

— Нет, — ответила наконец. — С кувшином подошёл. Я думала…

Я шагнул к ней.

— Ты думала! Она тебе поверила!

Авдотья закрыла лицо руками. Зюзин повернул меня за плечи и вывел в сени. На этот раз я подчинился.

Несколько мгновений стоял, упираясь ладонями в холодную стену. Виновата ли эта женщина, я ещё не знал. Знал только, что испугал её так, что она едва могла произнести имя человека, которого следовало искать.

За Мироном отправили сразу. Авдотья назвала, у кого он жил и кто нанимал его в последние дни. К тому времени, когда пришёл назначенный государем дьяк Степан Андреевич, люди Зюзина проверяли первый двор.

Дьяк выслушал меня отдельно. Я рассказал о болезни, о питье, о словах Аксиньи. Приходилось повторять её ответы, и на одном из них я запнулся. Она говорила, что взвар из поварни. Я спросил, видела ли сама, и услышал: так сказала Авдотья.

Степан Андреевич подождал, пока я продолжу.

— Отравили её, — сказал я.

— Чем?

Я назвал только то, что мог подтвердить: заболела одна, быстро слабела, перед этим пила отдельно поданный взвар. Дьяк велел расспросить лекаря и сохранить посуду. Всё звучало правильно, и оттого мне хотелось уйти. Пока он аккуратно выяснял обстоятельства, Аксинью готовили к погребению.

Я попросил немедленно сообщить, когда найдут Мирона, и вернулся к женщинам.

Марфа вынесла одежду, в которой Аксинья была днём. На рукаве я узнал зацепку, которую видел, когда мы сидели рядом. Спросил, куда это денут. Марфа ответила и протянула мне платок.

Я взял его, хотя забрать одежду до этого не собирался.

Алёша отвёл меня к себе. Я велел послать Матвею, коротко написал о смерти и попросил самому сказать Димке. Потом долго сидел на лавке, держа платок в руке. Алёша оставался поблизости. Ему тоже хотелось плакать, а он следил, как бы я опять куда-нибудь не ушёл.

Ночью я несколько раз собирался вернуться. Казалось, оставлять её одну неправильно. Там были женщины, читали молитвы, всё делали как положено, однако я представлял пустое место возле постели и вставал.

Наутро Зюзин рассказал, что Мирон съехал с прежнего двора. Хозяину сказал, что нашёл другой найм. Теперь разыскивали тех, кто собирал подводы к отправке из слободы.

Слова Авдотьи частично подтвердились. Передачу кувшина видела ещё одна женщина. В поварне такого питья для Аксиньи никто не готовил; Елена никаких распоряжений о нём не давала.

Аксинья за ворота не выходила. Всех незнакомых посланных отсылала к Зюзину.

Эту последнюю подробность я заставил его повторить. Потом попросил проверить людей возле хозяйственного крыльца: Мирон знал Авдотью и знал, кого она может увидеть внутри. Голова ответил, что расспрашивают всех, кто с ним работал.

На похоронах я смотрел на лицо Аксиньи и искал в нём прежнее. Чуть заметную складку у рта, знакомую линию бровей. Хотел запомнить и одновременно боялся, что потом буду видеть её только такой.

Когда подошло время проститься, пришлось заставить себя отойти. Я помнил, как обещал сидеть рядом при разговоре с Иваном. Теперь стоял, мешал людям пройти и никак не мог выпустить край покрывала.