— Твоих всех вывел? — уточнил он.
— Всех. Кондрат за руку боится. Домашних кормить надо, а как она заживет, пока неизвестно.
— Ты ему помогай. Доведем до Ивана, дальше он рассудит. О том, как Кондрат служил, я напишу.
— Про следующий выход узнаешь завтра, — добавил он. — Сегодня займись своими.
Дальше шведов преследовали недолго. Разведчики доносили о выставленных караулах, пленные называли места, где собирались уходившие части. К дороге на Нарву нас не посылали. Требовалось обеспечить Орешек на зиму, устроить подвоз и сменить людей, которые провели в разъездах всю осень.
При мне голова объяснял одному из служилых, что для большого похода понадобится новый сбор и осадный наряд. Мир с Баторием избавил от одного противника, однако в Юрьеве и других оставшихся за нами городах тоже ждали людей.
Вскоре привезли шведское письмо о пленных. Его отправили дальше к воеводе. Наши караулы остались на местах; посланцу дали ответ лишь о том, когда ждать следующего известия.
В середине ноября пришло распоряжение возвращаться к царевичу. Дела передавали три дня. Игнат оставался при голове и зашел проститься вечером, когда мы с Алешей складывали дорожные вещи.
— Ивану Данилу помяни, — попросил он. — Весть ушла, имущество тоже. Ты теперь сам скажи, чтобы домашних поддержали.
— Скажу. Письмо мое он получил.
Игнат помог стянуть ремнем вьюк, проверил пряжку и только после протянул руку. Мы постояли так несколько мгновений, неловко выбирая слова, потом он сам обнял меня за плечи.
Наутро Григорий Никитич вручил запечатанную отписку.
— Про твою службу написал. Пусть Иван впредь с людьми посылает, коли нужда будет. У тебя получается.
Я убрал письмо под кафтан и поблагодарил. Голова подошел к подводе, расспросил Кондрата о руке, после пожелал нам доброй дороги. Алеша подал мне повод, и мы выехали со двора.
В Новгород мы приехали в последнюю неделю ноября. Кондрата довезли благополучно: рука заживала, хотя большой палец еще плохо слушался. Алеша занялся конями на прежнем дворе, а меня позвали к царевичу.
Я торопился на прием. Хотелось услышать, что Иван скажет, прочитав отписку головы.
Царевич занимался с казначеем; рядом лежали приготовленные к отправке письма.
— Здоров, Сухой? Подойди, дай на тебя поглядеть.
Иван оглядел меня и указал на лавку.
— Про людей рассказывай. Кто воротился, кто остался?
Я рассказал о вернувшихся и раненых, объяснил, с кем отправили Данилины вещи и извещение.
— Домашних его поддержать надо, Иван. Игнат просил тебе напомнить, и сам прошу. Данила на своем месте стоял, до конца людей прикрывал.
Царевич велел казначею выяснить, что осталось выдать погибшему за службу, а про помощь семье доложить отдельно. Я дождался, пока тот запишет имена, и передал отписку.
Прочтя ее, Иван вернулся к месту о перехваченном обозе.
— Почему раньше начал?
Я рассказал о двух всадниках, о тесном проходе возле ручья и о Павле, которого послал к голове с проводником.
— Если бы Григорий задержался, что бы ты делал?
— Отвел бы людей к коням. Пока Игнат у ручья стоял, они нас всей охраной прижать не могли.
Иван подумал, еще раз посмотрел в письмо.
— Хорошо о тебе пишет. Говорит, порученное сделал и за добычей людей не растерял.
Я снова вспомнил, как пересчитывал людей возле подвод, и улыбнулся. Иван заметил, тоже улыбнулся, потом велел привести раненых, когда отдохнут.
Вызвали Зюзина. При нем Иван велел оставить людей под моим началом для дальнейших поездок и поручений. Пригодность верховых я по-прежнему проверяю, повседневный присмотр передадут другим. Зюзин назвал человека, который будет замещать меня на конском дворе, и обещал объявить новый порядок.
— Отцу отписку пошлю, — сказал Иван после его ухода. — Попрошу тебя пожаловать. При конях служил, теперь и с людьми дело умеешь.
Когда остались вдвоем, я заговорил об Аксинье.
— Иван, с Аксиньей я жениться хочу. Прошу этот разговор до следующего похода не откладывать.
Он положил письма обратно. Я продолжил:
— Она ждет, а я всякий раз пишу, что сам толком ничего не знаю.
Царевич встал и прошел к окну. Пока он молчал, я сердился все сильнее. О поручениях расспрашиваю подробно, никуда без дозволения не уезжаю. Неужели и с женитьбой так до старости будет?
— Ты сейчас доволен? — спросил Иван, повернувшись. — Григорий тебя хвалит, люди слушаются, я отцу за тебя пишу. А захочу завтра большее поручить — на кого тебе опереться?
— На тех, с кем служил. На людей, с которыми дело веду.
— Это хорошо. Только они на другого воеводу работают или свой торг берегут. Родич за тебя вступится, потому что твоя беда и ему убыток. Дядя у жены в приказе, брат на службе, свой человек в другом городе. Я тебе такую опору дать хочу.
Я заставил себя дослушать. Здесь Иван понимал больше меня. Людей, на которых я мог опереться, было мало.
Жениться на Марье от этого хотелось ничуть не больше.
— Я понимаю, что ты предлагаешь, — ответил я. — Только жить с ней мне. Аксинью я знаю, ей верю. Вернуться хочу к ней. Ты мне другое скажи: чего я должен добиться, чтобы ты нас отпустил венчаться?
Иван посмотрел на меня с недовольством.
— Свадьбу за службу выторговываешь?
— Нет. Хочу знать, ты против самой Аксиньи или тебе моего положения мало. Если против нее, скажи прямо.
Он отошел от окна и сел.
— Елена ее любит. Что мне против девки иметь? Тебя укрепить хочу, Сухой. Мне возле себя свой человек нужен, которому и большое дело доверить можно.
— Тогда дай мне самому устраиваться. Дольше выйдет, понимаю. Родней богатой обзавестись по твоему слову я не могу. Жену выбирают на всю жизнь.
Иван устало потер лицо.
— Ты думаешь, я своей жизнью один распоряжаюсь? В Новгороде сидел, пока ты воевал. Отцу писал, просился — здесь оставил. Теперь опять жду, когда вернуться позволит.
Ему действительно приходилось спрашивать отца о каждом отъезде. Я понимал его досаду. Собственное бессилие, когда Аксинья где-то далеко ждала моего решения, выносить было тяжелее.
— Я служу тебе, Иван. Куда пошлешь, поеду. Только Аксинье обещания дал раньше всякого сватовства. Нарушить их ради выгоды не стану.
Он помолчал, после подвинул к себе отписку головы.
— Другую невесту искать тебе не буду. И Борису, если спросит, так скажу. Вернемся к Елене, при ней поговорим. Согласия до того не обещаю.
Я поднялся.
— Хорошо. Аксинье напишу, что разговор будет при ней тоже.
Иван хотел что-то возразить, затем махнул рукой.
— Пиши. И про Кондрата вечером дай знать.
В сенях я остановился, чтобы прийти в себя. Теперь было что написать Аксинье.
Свои письма я получил ближе к вечеру. Одно пришло из Лукина за несколько дней до моего приезда; писал племянник Матвея со слов дяди.
После первых строк я отодвинул миску с ужином.
За жеребцом приезжал покупатель. Вместе с ним были двое людей, один подтвердил, что присутствовал при передаче задатка. Требовали самого производителя и двух кобыл — темную гнедую и рыжую с белой отметиной. Утверждали, что я согласился продать всех троих.
Матвей коней оставил у себя. Покупатель показал запись, грозил жалобой и требовал либо отдать животных, либо вернуть задаток. Племяннику позволил переписать бумагу: пусть хозяин прочтет и больше не отрекается.
Я перечитал названные масти. У темной гнедой был спокойный нрав, хорошая спина; за рыжей пришлось ездить дважды, прежде чем хозяин согласился уступить. На этих двух я рассчитывал особенно. Жеребца Алеша берег всю дорогу от Пскова.
Теперь мне предлагалось либо расстаться с ними, либо платить человеку, которого я впервые слышал.
Матвей расспросил дворовых, велел присматривать за конюшней и ждал ответа. Деньги, по словам покупателя, получил мой посланный, Семен Глухов. Матвей такого не знал. Я тоже.
Я взял чистый лист и написал, что продажи не поручал и задатка не получал. Коней удерживать, денег от моего имени никому не возвращать. При повторном приезде покупателя выяснить, где он встретил Глухова и чем тот подтвердил, что действует по моему слову. Если снова пригрозит жалобой, пусть назовет свидетелей: разбирать дело я готов.
