Фома присел возле хомута. Я попросил его привести запасного мерина, а опустился рядом с раненой. Крови вытекло много. Лошадь еще пробовала подниматься, однако передние ноги разъезжались, и после каждой попытки она дышала все тяжелее.

Хозяин навис надо мной.

— Под плечо ее взять, двое возьмутся, и встанет. Я ей помогал, она зимой на льду легла. Подымем, служивый?

— Дай сперва поглядеть.

Он отступил, только вожжи оставил у себя. Я приподнял лошадиную губу, нащупал пульс, осторожно провел ладонью возле раны. Под пальцами было горячо и мокро. Долезть сюда пуля могла со стороны луга; что повредила внутри, на дороге выяснять было бессмысленно. Животное умирало, а мне надо было убедить человека оставить его, чтобы спасти телегу.

В моей прежней жизни в такие минуты можно было хотя бы увести хозяина из кабинета. Здесь он стоял рядом, смотрел на мои руки и ждал. Сказать ему оказалось труднее, чем я рассчитывал.

— Она много крови потеряла. Поднять ее мы, может, и поднимем, только идти дальше ей уже не под силу.

— Да куда идти-то? Ты здесь помоги, я после сам. До своих бы добраться.

Над телегой просвистело, в лесу затрещала ветка. Мужик пригнулся и прижал руку к голове. Потом, опомнившись, снова погладил лошадь.

— Машка, родная… Ты ведь тянешь, сколько лет тянешь. Чего ж теперь?

Я позвал одного из стоявших у колеса мужиков, попросил приподнять оглоблю. Пока он удерживал ее, мы с другим принялись освобождать упряжь. Возчик сначала только смотрел, затем полез развязывать супонь. Узел затянулся. Я достал нож, показал ему, что придется резать. Он махнул рукой.

Дугу высвободили, оглобли отвели. Кобыла лежала у самого края канавы. Последний раз она дернула ногой, и хозяин подался к ней, собираясь помочь. Я удержал его за плечо.

Несколько мгновений мы оба смотрели на ее бок. Возчик попросил проверить, и я проверил, хотя все было ясно. Лишь после этого он отдал мне вожжи.

Фома привел мерина и накинул на жердь у телеги снятые с него торбы. Теперь у нас была упряжная лошадь, которая могла вывести подводу, надо было вытащить колесо из размокшего края дороги и развернуть телегу к городу.

— Хомут этот велик, — сказал Фома, примерив тот, что привез с собой. — Хозяйский впору будет. Где гужи?

Возчик подобрал сбрую погибшей кобылы. надел хомут на мерина, расправил гриву, потом задержал ладонь на чужой шее. Вместо разрезанной супони Фома взял ремень из запасной сбруи и занялся оглоблями. Я полез к грузу: снимать приходилось хоть часть, иначе застрявшее колесо нам было не поднять.

Соседние возчики держались каждый у своей подводы. Когда я позвал их помочь, один показал на рвущуюся лошадь, другой отвернулся к лесу. Пришлось подойти к нему, взять за рукав и подвести к колесу.

— Гляди, сколько ушло в землю. Я с ним один провожусь, пока до нас доберутся. Снимем мешки — твою телегу следом проведем.

Он посмотрел на луг и полез на груз. Сосед передал ему свой повод, вскоре подошел и. Мы стали принимать мешки и укладывать под деревьями. Кто-то порвал край о скобу, зерно посыпалось мне за ворот. Я зажмурился, стряхнул его с шеи и потянулся за следующим мешком.

У первых подвод показался Игнат. Его мерин испугался близкого выстрела, шарахнулся к телеге, однако служилый сразу выправил его и проехал дальше. Конь был тот самый, которого я выбрал ему на дворе. За спокойный нрав я готов был простить этой животине и невзрачную голову, и тяжеловатый ход. Сейчас Игнат мог смотреть на неприятеля, вместо того чтобы бороться с собственным поводом.

Григорий Никитич удерживал людей у обоза. Один наш всадник собрался гнаться за чужим конем с пустым седлом; голова окликнул его так, что я расслышал имя даже за возней у телеги. Всадник развернулся, зло махнул рукой и поехал к задним подводам. Добыча уходила у него из-под носа, а голова заставлял караулить чужую рожь.

Запасную оглоблю подсунули под колесо. Терентий — так назвался наконец хозяин кобылы — вытащил из своей поклажи деревянную чурку для опоры. Сразу стало видно, что он возил эту телегу по весенним дорогам. С другого края подкатили вторую чурку, чтобы подложить под приподнятый обод.

За оглоблю взялись трое. Фома придерживал мерина, ожидая, пока мы поднимем колесо. Я только успел расставить ноги поустойчивее, как рядом закричали.

Всадник добрался до нас вдоль опушки. Между кустами и телегами оставался проход, который наши теперь пытались закрыть. Чей-то конь прижался к борту, а над мешками показалось копье.

Терентий отшатнулся мне под руку. Я толкнул его за колесо и отступил туда же; наконечник ударил в край мешка. Пока противник выдергивал копье, удалось выхватить саблю. Запястье его оказалось совсем близко. Я помнил, как нужно довернуть клинок, хотя еще неделю назад объяснить это движение словами едва ли сумел бы.

После удара копье выпало. Всадник потянул повод здоровой рукой, намереваясь развернуться. В ту же секунду один из наших подлетел сбоку и сбил его с седла. Оба коня разошлись; на земле остался человек, пытавшийся подняться. Двое служилых подбежали, прижали его, выдернули из-за пояса нож.

Все закончилось так быстро, что я еще стоял с саблей, когда Терентий полез за оглоблей. Он поднял ее конец, подождал, посмотрел на меня. Пришлось убрать оружие и вернуться к колесу. Порезанную руку пленного я видел перед собой еще несколько мгновений, даже нагнувшись над рычагом.

Колесо подняли, Терентий успел подложить чурку. Фома повел мерина. Мы навалились сзади, подвода дернулась, и обод выбрался из колеи. Передок довели в нужную сторону, дальше лошадь потянула сама.

Ближайшие мешки забросили обратно. За оставшимися Григорий Никитич идти запретил: с луга вновь приближались всадники. Терентий оторвался от борта и поспешил к вожжам. Следующий возчик сразу занял освободившееся место.

Я добрался до своего коня, поднялся в седло. Впереди уходили телеги, а у последней еще оставались люди. Игнат пытался посадить товарища верхом. Раненый цеплялся за седло, вставал на одну ногу и опять оседал; рядом чернела разбитая ступица, из лопнувшего мешка сыпалось зерно.

Фома шел возле выведенной телеги, помогая Терентию удержать мерина на дороге. Я окликнул его, велел подойти к задним подводам, а направился к голове. Без прикрытия задерживаться было опасно: неприятельские всадники, заметив отход, стали выбираться с луга ближе к обозу.

— Игнат там, раненого поднять пытается. Позволь помочь.

Григорий Никитич обернулся, привстал в стременах и подозвал троих служилых.

— С ними останетесь. Как заберут человека, отходите к березам. Дальше у поворота ждать буду.

Мы с Фомой спешились у Игната. Тот стоял, просунув руки под мышки товарищу; раненый повис у него на груди и хватал ртом воздух. Правая нога волочилась по земле. Выше колена была намотана тряпица, насквозь промокшая от крови.

— За луку уцепился, — сказал Игнат. — Поднять могу, повернуть никак. Влас, пусти, подымут тебя!

Влас поднял голову, посмотрел на нас и разжал руку. Пока мы с Фомой держали его, Игнат стянул привязанные за седлом сумы. Одна развязалась, из нее посыпался овес. Подобрать Игнат успел только рукавицы, остальную поклажу сунул под телегу.

Поднимать пришлось втроем. При первом движении Влас вскрикнул и вывернулся к здоровой ноге. Мы едва удержали его. Я велел Игнату поддержать правое бедро, а зашел с другой стороны. Теперь раненого удалось усадить. Он согнулся над шеей мерина, вцепился в гриву и затих, часто дыша.

Хорошо хоть конь попался смирный. Переступал под нами, поводил ушами, терпел, пока незнакомые люди толкались у его боков. Я погладил мокрую шею, взял повод и передал Фоме. Игнат держал товарища за пояс справа, я шел слева. Наших коней повели следом; верхом мы успеем сесть, когда доберемся до поворота.

До берез оказалось меньше сотни шагов. За спиной постреливали, один из оставленных с нами служилых дважды оборачивался, поджидая своих. Фома пошел быстрее, и Влас застонал от тряски.