На втором ночлеге Аксинья нашла меня у сарая с чашкой горячего питья. Я как раз закончил проверять упряжь и собирался искать что-нибудь съестное.

— Елена Ивановна велела узнать, ел ли ты. Я сказала, что, верно, опять забыл.

— Сейчас пойду. Тут ремень перетерся, утром менять пришлось бы.

Она подала чашку и придержала снизу, пока я поудобнее перехватывал ее пальцами.

— Слышала, землю тебе дали. Ты теперь туда жить уедешь?

Она задала этот вопрос очень тихо. Я вспомнил, сколько раз за последние недели говорил при ней о конях и пожаловании, и ни разу — о том, что будет со мной.

— При Иване останусь. В сельцо ездить буду, как отпустит. Оно от Слободы близко.

— Все равно свой двор. Мужчине там занятие найдется.

— Найдется. Только мне и здесь есть к кому возвращаться.

Аксинья посмотрела на меня, проверяя, собираюсь ли я отшутиться. Из дома позвали кого-то из слуг; она оглянулась, затем попросила вернуть чашку.

— Тогда сам приходи. А то приходится по конюшням тебя разыскивать.

В Александровскую слободу въехали в начале марта. Разгрузив вещи, я доложил Ивану и попросился принимать поместье. Он отпустил на три дня и напомнил, что к возвращению понадоблюсь при его дворе. Я пошел собирать своих, пока племянник снова не развязал суму, которую Матвей только что помог ему уложить.

В Лукино мы отправились чуть свет. Вместе с нами ехал подьячий, которому поручили передать владение. Он захватил бумаги, мы — еду на дорогу, и к полудню, пройдя последние полверсты пешком возле саней, добрались до крайнего двора.

Староста вышел навстречу с непокрытой головой. Я попросил его надеть шапку, пока мои спутники выбирались на дорогу. Подьячий назвал меня, велел собрать людей, знающих угодья, и показать владельческий двор.

У ворот пришлось переступить через полозья, оставленные для починки. За оградой стояли изба, клеть и длинный сарай. На крыше сарая лежал толстый снег; возле стены его подпирали свежим бревном. Я спросил, давно ли поставили подпорку.

— Нынешней зимой, — ответил староста. — Кровлю поправим, жить можно.

Я запомнил место и пошел в избу, где подьячий разложил бумаги. Староста сел на край лавки, остальные остались стоять.

Сначала разбирались с землей. В пожалование входили сельцо и две деревни, пашня, покосы, лесные угодья. Названия урочищ я слышал впервые и попросил показывать их на месте. Подьячий пояснил, что именно для этого и велено было позвать старожилов.

Двое мужиков заспорили о лесе за ручьем. Подьячий их остановил: тот участок находился за пределами моей дачи.

— Туда нас завтра водить незачем, — сказал я. — Свое сперва покажите.

После леса дошло до лугов. Староста кашлянул, оглянулся на мужиков и спросил, сколько коней я намерен привезти.

— Про коней нам сказывали. Луг добрый, только люди с него своих коров кормят. Если все на твой двор возить велишь, скотину весной продавать придется.

Я представил будущий табун, ради которого ехал сюда, затем посмотрел на руки старосты, лежавшие на коленях. Пальцы у него были распухшие, с трещинами возле ногтей. Для него мой табун означал вполне определенную потерю сена.

Если люди распродадут скот, кому потом растить моих лошадей? До собственного табуна следовало разобраться, чем здесь живут и хватит ли кормов до первой травы.

— Сколько прежде на этот двор отдавали? — спросил я. — И сколько по хозяйствам оставалось?

Староста назвал копны, начал объяснять, какой луг в прошлом году залило. Я попросил подьячего записать. Затем договорились осмотреть запасы: то, что оставили до весны коровам и рабочим лошадям, в расчет свободного корма я включать не собирался.

Матвею поручил расспросить старосту о прежних работах и долгах. Друг поморщился.

— Ты же знаешь, какой из меня приказчик. Всякий норовит рассказать, что ему обещано.

— Поэтому и прошу тебя слушать. Соглашаться пока ни с чем не надо. Что сделали — покажут, за что требуют — объяснят. После вместе разберем.

Матвей писал медленно и с усилием. Я попросил подьячего помочь ему с записями, а племянника отправил смотреть постройки.

Парень вернулся довольно скоро и потянул меня к сараю. Староста говорил, что там держат молодняк, однако внутри оказалось пусто. Вдоль стены под снегом прогнили доски; через щель можно было просунуть руку.

— Телята у мужиков стоят, — объяснил племянник. — Пошел спросить, кто здесь за ними ходит, мне и показали. В эту сторону даже сено складывать боятся.

Я позвал старосту. Тот потоптался у двери, потом признал, что одной починкой кровли дело едва ли обойдется. Прежнему управляющему докладывали, тот велел подождать до тепла.

— Здесь ставить коней пока рано, — сказал я. — Плотник у тебя найдется?

Староста обещал привести к вечеру. Племяннику я велел показать ему все места, которые успел осмотреть. Тот выпрямился, радуясь поручению, и отправился искать местного парня, помогавшего ему лазить по постройкам.

На владельческом дворе оставались два рабочих мерина. Их осмотрел я, Алеша проверил кормушки и место, где держали овес. Потом староста повел нас по крестьянским дворам: людям хотелось показать своих лошадей, пока подвернулся случай.

Возле одной кобылы ученик задержался. Спросил хозяина, давно ли тот чистил кормушку. Мужик насторожился, ожидая выговора, и стал уверять, что корм дает хороший. Я присел рядом с Алешей. Под свежим овсом у доски слежалась влажная масса.

Мы вычистили кормушку при хозяине. Алеша показал, сколько вытащил из щели, и мужик сам принес скребок. Я оставил их закончить, а старосту спросил, есть ли во дворе еще какое-нибудь сухое помещение. В гнилом сарае я лошадь и на одну ночь оставить бы опасался.

Подходящее место нашлось у другого края двора. Потребуется перегородка, две кормушки и починка двери. Двух коней там можно поставить отдельно от хозяйских и от проезжих. Больше до лета я брать не собирался.

Наутро пошли к лесу. Старожилы показали межу, зарубки на деревьях и участок, откуда крестьяне привыкли брать древесину для своих дворов. Подьячий сверил сказанное с записью. Я расспросил, что рубили прежде на продажу и с кем условливались.

В пределах переданного мне леса можно было вести хозяйство, однако чужие права при пожаловании сохранялись. Участок для будущей заготовки пришлось выбирать с этим счетом. Прямые сосны я оставил под стройку. Купить потом такие же и привезти со стороны обойдется дороже, чем сейчас удастся выручить.

Углежога староста привел к нам после обеда. Мужик показал уголь под навесом, пожаловался на торговца, который обещал забрать и пропал. Сам везти в Слободу он опасался: лошадь отнимать у хозяйства, потом еще искать покупателя.

Мне хотелось предложить сразу три полезных совета. Я вовремя спросил, сколько ему дают за уголь и сколько стоит подвода. Если разница уходила на перевозку, весь мой доход закончился бы прогулкой до кузницы.

Условились иначе. Я узнаю цену и найду человека, готового взять определенное количество. После закажу углежогу работу на моей древесине, оплачу выжиг и вывоз. Его прежний уголь останется его товаром. Мужик подумал и согласился, попросив только дать часть платы вперед: работникам тоже нужно есть.

Возле дороги осмотрели двор, где иногда принимали обозы. Здесь были колодец, навес и место для лошадей. Мужик, присматривавший за двором, спросил, останется ли ему прежняя доля от постоя.

— Скажи, сколько получаешь и что из своего тратишь, — попросил я. — Мне надо понять, за что тут браться.

Он назвал плату за ночлег и корм, показал сарай. Через несколько дней ожидал знакомого обозного человека с четырьмя подводами. Для них места хватало; больше пока пускать было некуда.

На починки, инструмент и первые выплаты я оставил Матвею рубль. Староста взялся помогать с расходами, племянник — с кормом и двором. Чужих лошадей на лечение велел принимать только после моего осмотра.

На третий день мы с Алешей собрались назад. Матвей проводил до ворот и попросил привезти гвозди. Пока я садился, племянник подбежал с рукавицами, которые я оставил в избе. Рукав у него был в смоле, на щеке чернела полоса.