– Да мама же, – нетерпеливо прервала ее Марджори. – Марта веселая и бойкая, а уж как умеет себя подать! Роберта дивно танцует. За ней испокон века воздыхатели ходят толпами.

Миссис Харви зевнула.

– Я думаю, всему виной примесь этой индейской крови в Веронике, – продолжала Марджори. – А вдруг это атавизм? Индианки только и знали, что сидеть кружком и молчать.

– Отправляйся спать, дурочка, – засмеялась миссис Харви. – Зря я тебе рассказала про индейскую кровь, но я не думала, что тебе это так западет в голову. И вообще, твои рассуждения мне представляются довольно-таки глупыми, – сонно заключила она.

Они снова помолчали, Марджори обдумывала, стоит ли труда переубеждать мать. После сорока люди так трудно поддаются переубеждению. В восемнадцать наши убеждения подобны горам, с которых мы взираем на мир, в сорок пять – пещерам, в которых мы скрываемся от мира.

Придя к такому заключению, Марджори пожелала матери спокойной ночи и вышла. В коридоре никого не было.

III

На следующее утро, когда Марджори довольно поздно села завтракать, в столовую вошла Вероника, сухо поздоровалась, села напротив, вперилась в Марджори и кончиком языка облизнула губы.

– Ты что это? – озадаченно спросила Марджори.

Вероника несколько выждала, потом метнула свою гранату.

– Я слышала, что ты вчера говорила тете обо мне.

Марджори опешила, но замешательство свое выдала лишь еле заметным румянцем, голос же ее звучал вполне ровно.

– Где ты была?

– В коридоре. Вначале я не собиралась подслушивать.

Смерив Веронику презрительным взглядом, Марджори опустила глаза, принялась раскачивать кусок крекера на кончике пальца и, казалось, целиком ушла в это занятие.

– Раз я тебе в тягость, мне, пожалуй, лучше вернуться в О-Клэр. – У Вероники запрыгала нижняя губа, она продолжала срывающимся голосом: – Я старалась всем угодить, но сначала мною пренебрегали, а потом оскорбили. Я себе никогда не позволяла так принимать гостей.

Марджори молчала.

– Я тебе мешаю, понятно. Я для тебя обуза. Твоим друзьям я не нравлюсь. – Вероника замолчала, но тут же припомнила еще одну из своих обид. – Разумеется, я обозлилась, когда на прошлой неделе ты пыталась намекнуть, что платье мне не к лицу. Ты что же, думаешь, я не умею одеваться?

– Да, – буркнула Марджори чуть слышно.

– Что?

– И ни на что я не намекала, – сказала Марджори напрямик. – Насколько помню, я сказала, что лучше три раза подряд надеть красивое платье, чем чередовать его с двумя страшилищами.

– Ну и как, по-твоему, приятно такое слышать?

– А я вовсе не старалась быть приятной. – И, чуть помолчав, добавила: – Когда ты хочешь уехать?

У Вероники перехватило дыхание.

– Ой, – еле слышно вырвалось у нее.

Марджори изумленно подняла глаза.

– Ты же сказала, что уезжаешь.

– Да, но…

– Значит, ты брала меня на пушку!

Они уставились друг на друга через стол. Туманная пелена застилала глаза Вероники, Марджори жестко глядела на нее – таким взглядом она обычно укрощала подвыпивших студентов, когда те давали волю рукам.

– Значит, ты брала меня на пушку, – повторила Марджори так, будто ничего другого и не ожидала.

Вероника разразилась слезами, подтвердив тем самым свою вину. Глаза Марджори поскучнели.

– Ты мне сестра, – всхлипывала Вероника. – Я у тебя гощу-у-у. Я у тебя должна пробыть месяц, а если я уеду сейчас домой, мама удивится и спросит…

Марджори выждала, пока поток бессвязных слов не сменился чуть слышным хлюпаньем.

– Я отдам тебе мои карманные деньги за месяц, – сказала она холодно, – и ты сможешь провести эту неделю, где тебе заблагорассудится. Тут поблизости есть вполне приличный отель…

Вероника захлебнулась слезами и выскочила из комнаты.

Через час, когда Марджори увлеченно сочиняла одно из тех ни к чему не обязывающих, восхитительно уклончивых писем, которые умеют писать только девушки, в библиотеку вошла Вероника – глаза у нее покраснели, но держалась она нарочито спокойно. Не глядя на Марджори, она взяла с полки первую попавшуюся книгу и сделала вид, что читает. Марджори, казалось всецело поглощенная своим делом, продолжала писать. Когда часы пробили полдень, Вероника с треском захлопнула книгу.

– Пожалуй, мне стоит купить билет на поезд.

Совсем иначе думала она начать эту речь, когда репетировала ее у себя в комнате, но так как Марджори не придерживалась отведенной роли – не умоляла ее образумиться, не просила забыть это недоразумение, – ничего лучшего Вероника не нашла.

– Подожди, я кончу письмо, – сказала Марджори, не оборачиваясь. – Я хочу отправить его со следующей почтой.

Еще минуту она деловито скрипела пером, потом обернулась к Веронике, как бы говоря всем своим видом: «Я к вашим услугам». И снова пришлось начинать Веронике.

– Ты хочешь, чтобы я уехала?

– Видишь ли, – прикинула Марджори, – раз тебе тут плохо, по-моему, прямой смысл уехать. Что толку чувствовать себя несчастной.

– А ты не считаешь, что простая доброта…

– Ради бога, не цитируй ты «Маленьких женщин»! – нетерпеливо прервала ее Марджори. – Они давно устарели.

– Ты так думаешь?

– Еще бы! Какая современная девушка станет жить, как эти пустышки?

– Они служили примером нашим матерям.

Марджори расхохоталась.

– Как бы не так! И потом, наши матери были вполне хороши на свой лад, но что они могут понять в жизни своих дочерей?

Вероника взвилась.

– Я прошу тебя не говорить так о моей матери.

Марджори снова расхохоталась.

– А я, помнится, не говорила о ней.

Вероника почувствовала, что ее отвлекают.

– Значит, ты считаешь, что вела себя по отношению ко мне хорошо?

– Я сделала для тебя все, что могла, и более того. Ты довольно тяжкий случай.

У Вероники набрякли веки.

– А ты себялюбивая, злая и вдобавок совершенно не женственная.

– Господи боже мой! – возопила Марджори. – Да ты просто дуреха! Такие девицы, как ты, прежде всего виноваты в бесчисленных нудных, тусклых браках, в том, что чудовищная бестолковость сходит за женственность. Представляю, каково приходится человеку, когда, пленившись разодетой куклой, которую он наделил всевозможными добродетелями, он вдруг замечает, что взял в жены жалкую, нудную, трусливую жеманницу.

Вероника даже рот раскрыла от изумления.

– Вечно женственная женщина! – продолжала Марджори. – Лучшие ее годы уходят на то, чтобы поносить девушек вроде меня, которые не тратят времени попусту.

Чем больше воодушевлялась Марджори, тем сильнее отвисала челюсть у Вероники.

– Можно еще понять, когда на жизнь плачется дурнушка. Будь я непоправимо дурна собой, я бы никогда не простила родителям, что они произвели меня на свет. Но тебе-то жаловаться не на что. – Марджори пристукнула кулачком. – Если ты рассчитываешь, что я буду хныкать вместе с тобой, ты ошибаешься.

Хочешь – уезжай, хочешь – оставайся, дело твое. – Она собрала письма и вышла из комнаты.

Вероника не спустилась к обеду, сославшись на головную боль. После обеда за ними должны были заехать молодые люди – повезти их на утренник, но головная боль не прошла, и Марджори пришлось принести извинения не слишком опечаленному кавалеру. Вернувшись под вечер домой, Марджори застала у себя в спальне Веронику – на лице ее была написана непривычная решимость.

– Я подумала, – приступила Вероника прямо к делу, – что ты, может быть, и права, а может быть, и нет. И если ты объяснишь мне, почему твоим друзьям… словом, скучно со мной, я попробую делать все, что ты скажешь.

Марджори распускала волосы перед зеркалом.

– Ты это серьезно?

– Да.

– И без оговорок? Будешь делать все, что я скажу?

– Ну…

– Ничего не ну! Будешь делать все, что я скажу?

– В пределах разумного.

– Ни в каких не в пределах. В твоем случае ничто разумное не поможет.

– И ты хочешь заставить… посоветовать мне…