Она и вправду осталась – к немалому удивлению тетушек, которые были уверены, что утром Фифи опрометью бросится назад, в Нью-Йорк, полная раскаяния. К завтраку она вышла спокойная, свежая и невозмутимая, словно всю ночь крепко спала, а день Фифи провела, нежась под красным пляжным зонтиком у прогретых солнцем дюн, глядя, как с востока накатывают волны Атлантического океана. Тетушки успели перехватить вечернюю газету и тайком сожгли ее на костре: они почему-то решили, что о бегстве племянницы будут оповещать красные заголовки на первой странице. Обе были довольны, что она теперь с ними, и жизнь стала почти такой, как прежде, – правда, тетушка Джо иногда во время партии в ма-джонг теперь делала ход только за себя, а за воображаемого партнера забывала: все пыталась понять, что же это за существо – слишком идеальный мужчина. И все-таки кое-что изменилось, стало другим.

– Что там у вашей племянницы? – мрачно спросил садовник у тетушки Джозефины. – Зачем молодой красивой девушке прятаться в нашей глуши?

– Моей племяннице требуется отдохнуть, – холодно промолвила та.

– Если кто шибко устал, им наши дюны ни к чему, – возразил садовник, почесав затылок. – Больно они унылые, никакого разнообразия. Я вчера видал, как она схватила свой зонт и давай колотить им по песку, как сумасшедшая. Неровён час, еще заметит, сколько его тут у нас, и вправду умом тронется.

Он фыркнул.

– И что тогда, что будем делать?

– Так, хватит болтать, Перси, – оборвала его тетушка Джо. – Займись-ка лучше своим делом. Мне нужно, чтоб ты затрамбовал в дорожку перед домом десять фунтов толченых ракушек.

– А как с зонтом-то быть? – спросил он. – Я подобрал, что от него осталось.

– Зонт не мой, – сердито ответила тетушка Джо. – Можешь и его закатать в дорожку.

Но вот уж пролетел июнь, который должен был стать для Фифи медовым месяцем, а мокрые отпечатки ее резиновых тапочек по-прежнему каждое утро появлялись на пустынном пляже, в этой глуши на краю света. Какое-то время одиночество было ей вроде бы на пользу, и морской бриз окрасил ее щеки здоровым багрянцем; однако уже через неделю тетушки заметили, что ей не по себе, а притворяться веселой еще труднее, чем в день приезда.

– По-моему, у тебя сдают нервы, дорогая, – сказала ей тетушка Кэл, когда задул крепкий ветер и заштормило. – Мы рады, что ты тут с нами, но у тебя такой грустный вид! Может, попросишь маму съездить с тобой на лето в Европу?

– Там у них в Европе чересчур все нарядное, – устало возразила Фифи. – Мне у вас нравится: все такое суровое, дикое, натуральное, будто на краю света. Если вы не против, я побуду еще.

Они, разумеется, были не против, а племянница становилась все печальнее, дни уносились прочь под сиплые, пронзительные крики чаек и прерывистый рокот мерцающих бликами волн. Но вот однажды, после самой дальней из своих дальних прогулок, когда уже начало темнеть, Фифи привела какого-то оборванца. Тетушкам достаточно было только раз взглянуть на него, чтобы понять: пророчество садовника сбылось, затворничество в конце концов свело Фифи с ума.

II

Оборванец, не мужчина, а уже не пойми что, возник в дверях их гостиной летним вечером и все щурился, глядя в глаза тетушке Кэл, – ни дать ни взять бродяга с побережья, который случайно прибрел к ним из какого-нибудь кино про жителей островов на юге Тихого океана. В руках у него была суковатая палка, огромная, увесистая. Такой и убить ничего не стоит, один ее вид заставил тетушку Кэл в ужасе попятиться назад.

Фифи, плотно затворив дверь гостиной, посмотрела на тетушек безмятежным взглядом.

– Это мистер Хопкинс, – сообщила она, но тут же обернулась к своему спутнику и спросила: – А может, Хопвуд?

– Хопкинс, – прохрипел тот. – Хопкинс.

Фифи довольно кивнула.

– Я пригласила мистера Хопкинса на ужин, – сказала она.

И тетушка Кэл, и тетушка Джозефина, живя рядом с гордыми морскими просторами, тоже обрели обостренное чувство собственного достоинства, и оно не позволило им выдать свое изумление. Этот человек их гость, остальное не так уж важно. Однако обе были в полном смятении. Если бы Фифи приволокла домой многоглавое чудовище, выловленное из морской пучины, они были бы потрясены гораздо меньше...

– Может... мм... вы присядете, мистер Хопкинс, – с опаской предложила тетушка Кэл.

Мистер Хопкинс тупо на нее поглядел и издал свирепое бульканье. Потом шагнул к стулу и рухнул на его позолоченную хрупкость, будто собирался тут же обратить его в прах. Обе тетушки, разом обессилев, опустились на диван.

– Мы познакомились на берегу, – объяснила Фифи. – Мистер Хопкинс решил провести тут лето, поправить здоровье.

Мистер Хопкинс уставился на тетушек тусклыми глазами.

– Да, решил поправить здоровье, – подтвердил он.

Тетушка Кэл пискнула от ужаса, однако тут же взяла себя в руки и, посмотрев на тетушку Джо, тоже энергично закивала, как будто глубоко сочувствовала незваному гостю.

– Вот такая картина, – бодро произнес он.

– Он решил, что морской воздух его подлечит и поможет восстановить силы, – уточнила Фифи. – Потому и выбрался сюда из города. Так ведь, мистер Хопкинс?

– В точку, сестренка, – кивнул мистер Хопкинс.

– Вот видишь, тетя Кэл, – улыбнулась Фифи, – не только вы с тетей Джо верите в целебные свойства здешней природы.

– Не только, – еле слышно пролепетала тетушка Кэл. – Теперь... теперь нас трое.

Тут слуга объявил, что ужин подан.

– Вы... вы... – собравшись с духом, тетушка Кэл посмотрела мистеру Хопкинсу прямо в глаза. – Вы бы не хотели помыть руки перед едой?

– Ничего, и так чистые, – мистер Хопкинс помахал пальцами у нее перед носом.

В столовой тетушки тайком то подталкивали, то отталкивали друг дружку, желая оказаться как можно дальше от мистера Хопкинса, но все наконец расселись по местам.

– Мистер Хопкинс живет в лесу, – сообщила Фифи. – В хижине, совсем один, в глуши, сам себе готовит и стирает, уже несколько недель.

– Какая прелесть! – отозвалась тетушка Джо, пытливо высматривая в облике гостя черты чудаковатого ученого затворника. – И давно вы у нас тут обосновались?

– Не-а, не шибко давно, – он свирепо на нее посмотрел. – Я счас того, на мели совсем. Глядишь, так тут и застряну, пока не подохну.

– А вы... эта ваша... хижина далеко отсюда? – Это уже тетушка Кэл спросила, одновременно прикидывая, за сколько бы удалось продать их дом, в срочном порядке, и смогут ли они с сестрой вообще пережить переезд в другое место?

– Всего в миле отсюда, если по берегу... А девка у вас – загляденье! – ни с того ни с сего добавил он, махнув ложкой в сторону Фифи.

– Ну да... а что?

И тетушки с тревогой взглянули на Фифи.

– А я ее как-нибудь поймаю да увезу с собой, поминай как звали, – любезно пояснил бродяга.

Тетушка Кэл с неимоверным, героическим усилием исхитрилась сменить тему разговора. Оставив в покое племянницу, все принялись обсуждать лесную хижину мистера Хопкинса. Выяснилось, что живется ему там неплохо, и если б не всякие кусачие мелкие твари, было бы совсем замечательно.

После обеда Фифи и мистер Хопкинс вышли на крыльцо, а тетушки остались на диване: сидели бок о бок, медленно листая журналы, и время от времени скорбно переглядывались. Надо же: какой-то мужлан всего несколько минут назад сидел с ними за одним столом, а сейчас затворился с их племянницей на темной веранде – нет, таких скандальных приключений в их чинной, размеренной жизни никогда не было.

Тетушка Кэл решила, что ровно в девять – будь что будет! – она позовет Фифи в дом; однако все обошлось, всего через полчаса эта проказница с невозмутимым видом вернулась в гостиную и сообщила, что мистер Хопкинс отправился к себе домой. Тетки с ужасом на нее посмотрели, ни слова не сказав в ответ.

– Фифи! – наконец простонала тетушка Кэл. – Бедняжка! Горе и одиночество довели тебя до безумия.

– Все понятно, душенька, – сказала тетушка Джо, прижимая носовой платок к глазам. – Это наша вина... напрасно мы позволили тебе остаться. Но ничего: месяц в санатории, где лечат покоем, а еще можно сходить в хорошее кабаре, и тогда...