— Ты замечательная.
— Да, замечательная. И еще — надежная, храбрая… Что я забыла?
— Забавная.
— Ах да, чуть не забыла, забавная.
— Но несправедливая.
— …
— Несправедливая, ведь так?
— …
— Думаешь, я люблю только себя?
— Да.
— Тогда ты не только несправедливая, но и глупая.
Я протянула ему бокал:
— Это я и сама знаю… Выдайте-ка мне еще этого чудесного напитка.
— Считаешь меня старым дураком?
— Да.
Я покачала головой. Я была не злой, а несчастной.
Он вздохнул.
— Так почему же я старый дурак?
— Потому что никого не любите. Никогда не расслабляетесь. Все время в напряжении и словно бы не здесь. Не с нами. Вы не принимаете участия ни в разговорах, ни в шалостях, ни в наших скромных увеселениях. Потому что вам не знакомы нежные чувства, вы вечно молчите, и ваше молчание смахивает на презрение. Потому что…
— Хватит, хватит, довольно, спасибо.
— Простите, но я отвечаю на ваш вопрос. Хотели знать, почему это вы старый дурак, — я и ответила. Хотя я не нахожу вас таким уж старым…
— Как же ты любезна…
— Да чего уж там.
Я оскалила зубы, изображая нежную улыбку.
— Ладно, но, если я такой, как ты говоришь, зачем привез тебя сюда? С чего бы мне тратить на вас столько времени и…
— Вы сами прекрасно знаете с чего…
— Так с чего же?
— Да потому что у вас свое понятие о чести. Не что иное, как кокетство, принятое в любой добропорядочной семье. Я семь лет путаюсь у вас под ногами, но вы впервые проявили ко мне интерес… Я скажу вам, что думаю. Я не нахожу вас ни доброжелательным, ни милосердным. Я все понимаю. Ваш сын оступился, и вы идете следом за ним — «подчищаете», так сказать, закрываете брешь. Вы попытаетесь — как можете — заделать трещины. Вы ведь не любите трещины, да, Пьер? Нет, не любите! Просто терпеть не можете…
Думаю, вы привезли меня сюда, чтобы соблюсти приличия. Малыш проштрафился — придется, сжав зубы, устранять последствия. Сегодня вы окучиваете невестку, как когда-то платили крестьянам, если ваш сопляк въезжал на мотоцикле в их посевы. Жду не дождусь момента, когда вы со скорбным видом объявите, что я могу на вас рассчитывать. В финансовом отношении. Вы в затруднении, правда? Такой большой девочке, как я, будет посложнее возместить убытки, чем хозяину свекольного поля…
Он встал.
— Что ж, пожалуй… Это правда… Ты глупышка. Какое ужасное открытие…
Ладно, давай сюда тарелку.
Он стоял у меня за спиной.
— Ты сама не знаешь, как сильно ранишь меня своими словами. Рвешь мне сердце. Но я не в обиде — все дело в твоем горе…
Он поставил передо мной тарелку с дымящейся едой.
— И все-таки есть одна вещь, которую я тебе спустить не могу, одна-единственная…
— Что именно? — Я подняла на него глаза.
— Не упоминай больше свеклу, прошу тебя. В округе ты на десять километров не найдешь ни одного свекольного поля…
Он был очень собой доволен, старый хитрюга.
— Гм, пахнет неплохо… Думаю, вам будет не хватать моей стряпни?
— Да, тут ты права, но в остальном, спасибо большое… Испортила мне аппетит…
— Неужели?
— Точно-точно.
— Как вы меня напугали!
— Но я все-таки попробую эти восхитительные спагетти…
Он подцепил вилкой ком слипшихся макаронин.
— Э-э-э, как это говорится? Al dente[6].
Я смеялась.
— Люблю, когда ты смеешься.
Мы долго сидели молча.
— Вы обиделись?
— Нет, скорее растерян…
— Мне очень жаль.
— У меня такое чувство, что я чего-то не понимаю. Огромный клубок, который я не в силах распутать…
— Я хотела…
— Помолчи. Дай мне сказать. Я должен разобраться. Это очень важно. Не знаю, сможешь ли ты понять меня, но хоть выслушай. Я должен потянуть за ниточку, но не знаю за какую. Не представляю, как и с чего начать. Боже, все так сложно… Потяни я слишком сильно или не за ту нитку, все еще больше запутается. Так запутается, что я ничего больше не смогу сделать и увязну окончательно. Понимаешь, Хлоя, моя жизнь, вся моя жизнь — это клубок, точно сжатый кулак. Вот он я, весь тут, перед тобой, сижу на этой кухне. Мне шестьдесят пять лет. Я ни на что не гожусь. Я тот старый дурак, которому ты только что так всыпала. Я ничего не понял, я так никогда и не поднялся на седьмой этаж. Я испугался собственной тени и вот к чему пришел. Смерть близка… Нет, прошу тебя, не перебивай… Не сейчас. Позволь мне разжать кулак. Хоть чуть-чуть.
Я долила вина в стаканы.
— Начну с самого несправедливого, с самого жестокого… С тебя…
Он откинулся на спинку стула.
— Когда я впервые тебя увидел, ты была вся синяя. Помню, это произвело на меня впечатление. Ты стояла в проеме этой двери… Адриан поддерживал тебя, и ты протянула мне скрюченную от холода руку. Ты не могла ни пальцем шевельнуть, ни слова вымолвить, и я пожал твою ладонь в знак приветствия, и на твоем запястье остались белые следы от моих пальцев. Разволновавшейся Сюзанне Адриан со смехом сказал: «Я привел вам Штрумпфетку[7]!» Потом он отнес тебя наверх и положил в горяченную ванну. Сколько ты там пролежала? Не помню, зато помню, как Адриан все повторял и повторял матери: «Спокойствие, мама, спокойствие! Как только она сварится, мы сядем за стол!» Мы действительно хотели есть — я, во всяком случае. Ты меня знаешь, знаешь, какими бывают оголодавшие старые дураки… Я уже готов был потребовать, чтобы подавали ужин без вас, — но тут ты появилась, одетая в старый халат Сюзанны, с мокрыми волосами и застенчивой улыбкой на лице.
Зато щеки у тебя были красные-красные, просто пунцовые…
За едой вы рассказали, что стояли в очереди в кинотеатр, чтобы посмотреть «Воскресенье за городом», но билетов не хватило, и Адриан, выпендрежник — это семейная черта! — предложил тебе провести воскресенье за городом… и отправиться туда на его мотоцикле. Решать нужно было немедленно — и ты согласилась, потому и заледенела: под плащом у тебя была легкая маечка. Адриан пожирал тебя глазами, что было нелегко — ты почти все время сидела, опустив голову. Когда он говорил о тебе, мы видели ямочки у тебя на щеках, и мы думали, что ты нам улыбаешься… Помню еще, на тебе были надеты какие-то немыслимые кеды…
— Правильно! Желтые «Converse».
— Ну да, и чего тогда ты критикуешь кроссовки, которые я купил вчера Люси… Кстати, нужно будет ей сказать: «Никого не слушай, милая моя, когда я познакомился с твоей мамой, на ней были желтые кеды с красными шнурками…»
— Вы и шнурки помните?
— Я все помню, Хлоя, все, слышишь меня? И красные шнурки, и книгу, которую ты читала на следующий день, сидя под вишней, пока Адриан возился со своим мотоциклом…
— И что же это была за книга?
— «Мир глазами Гарпа»[8], так?
— Точно.
— Помню, что ты предложила Сюзанне расчистить маленькую лестницу, которая вела в старый погреб, помню, что она умилялась тому, как старательно ты выпалывала сорняки. «Невестка? Невестка?» — казалось, это слово огненными буквами плясало у нее перед глазами. Я отвез вас на рынок в Сент-Аман, ты накупила козьего сыра разных сортов, а потом мы выпили на площади мартини. Ты читала статью — кажется, об Энди Уорхолле, — пока мы с Адрианом поддавали…
— Просто поразительно, как вы все это запоминаете?
— Ну… невелика заслуга… Это был один из тех редких случаев, когда мы что-то делали вместе…
— С Адрианом?
— Да…
— Да.
Я встала, чтобы взять сыр.
— Нет-нет, не меняй тарелки, не стоит.
