Детей в садике начиная с половины шестого надо видеть. Когда вы звоните, вся орава кидается к двери, сердечки бьются, того, кто первым добежит, естественно, постигает разочарование: это не за ним, как обидно (губки кривятся, плечики опущены, любимый плюшевый мишка падает на пол), но уже в следующую секунду он оборачивается к вашему сыну (который стоит прямо за ним) и вопит: «ЛУИ, ТВОЯ МАМА ПРИШЛА!!!» И вы слышите: «Угу… шам жнаю».

А Маргарита уже на пределе — сколько можно с собой-то лукавить?

Она хочет ясности. Уж если не миновать вояжа в Комбур[28], лучше узнать все сразу.

Она отобрала несколько рассказов (две бессонные ночи), распечатала их на своем допотопном монстре (три с лишним часа ушло на сто тридцать четыре страницы!) и, прижав листки к сердцу, отправилась в магазинчик рядом с юридическим факультетом, где снимают ксерокопии. Отстояла очередь с шумными студентами, поглядывавшими на нее свысока (какой же старой и зачуханной чувствовала себя бедная Маргарита!).

Продавщица спросила:

— Переплет делаем белый или черный?

Ну вот, опять ее поставили в тупик (белый — символ непорочности, как-то глупо… Черный — чересчур официально, словно докторская диссертация… вот ведь незадача).

Девушка начинает нервничать:

— Это у вас вообще что?

— Рассказы…

— Про что рассказы? Кому?

— Ну просто рассказы, понимаете? Написанные… Чтобы послать издателю…

— А-а?.. Ага… Ну так переплет все-таки какой хотите?

— На-ваше-усмотрение-я-вам-доверяю (alea jacta est[29]).

— Ладно, тогда сделаю вам бирюзовый, у нас сейчас на него скидка — тридцать франков вместо тридцати пяти… (Бирюзовая папочка на роскошном столе известного издателя с Левого берега… фу-ты ну-ты!)

— Хорошо, давайте бирюзовый (не противься Судьбе, детка).

Благодетельница поднимает наконец крышку своего здоровенного Rank Xerox и равнодушно, будто это какие-нибудь конспекты по гражданскому праву, сует туда листки. И вот уже аккуратная стопочка распатронена, уголки загибаются…

Удел артиста — страдать молча.

Выбивая чек, девица затягивается дотлевающей сигаретой и вскользь интересуется:

— И про что же там у вас?

— Про все.

— А-а.

— …

— …

— В основном про любовь.

— А-а?

Она купила роскошный конверт из плотной коричневой бумаги. Самый прочный, самый красивый, самый дорогой, с твердыми уголками и надежнейшим клапаном. «Роллс-ройс» среди конвертов.

Она пошла на почту, выбрала марки — коллекционные, самые красивые, с репродукциями картин лучших художников современности. Лизнула их с нежностью, наклеила не абы как, ровненько, потом поворожила над конвертом, поплевала через плечо, перекрестила его и пошептала, а какие слова — это ее секрет.

И вот она стоит у ящика с надписью «Только для Парижа и пригородов», в последний раз целует свое сокровище и, отвернувшись, выпускает его из рук.

Прямо напротив почты есть бар. Она заходит, облокотившись на стойку, заказывает кальвадос. Вообще-то, гадость изрядная, но пора создавать имидж творческой натуры. Она закуривает и с этой самой минуты — начинает ждать.

Я никому ничего не сказала.

— Слушай, зачем ты повесила на шею ключ от почтового ящика?

— Просто так.

— Слушай, зачем ты тащишь в дом столько рекламы маргарина?

— Просто так.

— Слушай, зачем ты взяла сумку почтальона?

— Просто так!!!

— Постой-ка… ты что, влюбилась в него, признавайся?!

Нет. Не призналась и не признаюсь. А что я, спрашивается, могла сказать? «Я жду ответа от издателя»? Со стыда сгореть можно.

И все-таки… с ума сойти, сколько рекламы кидают в почтовый ящик, просто черт знает что.

Но надо работать, надо терпеть Мишлин с ее накладными ногтями, которые все время отклеиваются, надо пересадить герань, купить диснеевские мультики, поиграть в железную дорогу, сходить к педиатру — первый визит после лета, да еще у собаки лезет шерсть, да еще Eureka Street[30], уж если соизмерять несоизмеримое, и кино, и друзья, и родственники, и еще всякие потрясения (хотя с Eureka Street их, конечно, не сравнить).

Наша Маргарита смирилась, окуклилась, впала в зимнюю спячку.

Три месяца спустя.

АЛЛИЛУЙЯ!

АЛЛИЛУЙЯ! АЛ-ЛИ-ЛУ-ЙЯ!

Оно пришло.

Письмо.

Совсем легкое.

Я прячу его под свитер и зову Кики гулять:

— Ки-и-и-ки-и-и-и!

Я прочту его без посторонних, в тишине и уединении близлежащей рощицы, где гадят все окрестные собаки. (Заметьте, даже в подобные минуты я сохраняю трезвость мысли.)

«Мадам, та-та-та, с большим интересом, та-та-та, хотелось бы, та-та-та, встретиться лично, та-та-та, свяжитесь, пожалуйста, с моей секретаршей, та-та-та, буду рад познакомиться, та-та-та, с уважением, та-та-та…»

Я блаженствую.

Блаженствую.

Блаженствую.

Час мести для Маргариты пробил.

— Дорого-ой! Обедать скоро будем?

— ??? Почему ты меня спрашиваешь? Что случилось?

— Да ничего, просто, когда мне теперь стоять у плиты, пойдут письма от поклонников моего творчества, изволь всем отвечать, да еще фестивали, салоны, книжные ярмарки… поездки по Франции и за рубеж… О-ля-ля! Боже, боже! Кстати, пора наведаться к маникюрше, а то, знаешь… очень важно иметь ухоженные руки, когда раздаешь автографы… Ты не представляешь, какую это дает пищу для сплетен…

— Что ты несешь?

Маргарита «небрежно» роняет письмо от крутого издателя с Левого берега на внушительный животик супруга, изучающего объявления в «Авто плюс».

— Постой, слушай! Ты куда?

— Я ненадолго. Только скажу два слова Мишлин. Приведи себя в порядок, вечером пойдем прожигать жизнь в «Черном орле».

— В «Черном орле»?!

— А что? Думаю, именно туда Маргерит повела бы своего Яна[31]…

— Какого еще Яна?

— Пфф, ладно, проехали… Ты ничего не смыслишь в литературе.

Итак, я связалась с секретаршей. Она мне понравилась, потому что была со мной более чем мила.

Может быть, перед глазами у девушки приклеен розовый листочек-памятка: «Если позвонит А.Г., быть с ней ОЧЕНЬ милой» — дважды подчеркнуто?

Все может быть…

Ах, ласточки, они думают, что я послала свои рассказы не только им… Боятся, что их опередят. Что найдется издатель еще круче, с офисом на Левом берегу еще шикарнее, у которого на телефоне сидит секретарша еще милее, с попкой еще аппетитнее.

О нет, это было бы слишком несправедливо по отношению к ним!

Представляешь, какая будет катастрофа, если мой опус выйдет под другой обложкой только потому, что у девушки не было перед глазами розовой бумажки-памятки!

И подумать страшно.

Мне назначено через неделю.

(Ничего, мы дольше ждали.)

Улажены всякие мелочи: отпроситься на полдня с работы (Мишлин, завтра меня не будет!), пристроить детей, и не абы куда, а туда, где им будет хорошо, поставить в известность любимого мужчину:

— Завтра я еду в Париж.

— Зачем?

— По делам.

— Романтическое свидание?

— Вроде того.

— Кто же он?

— Почтальон.

— А-а! Я давно подозревал…

…И встает единственно важный вопрос: что же надеть?

В стиле будущей великой писательницы и без всяких изысков? Потому что настоящая жизнь не здесь? Не любите меня за большие сиськи, полюбите за бессмертную душу.