Захир ад-дин Мухаммед по прозвищу Бабур (Тигр) уже проявлял интерес к тому, как идут дела в растревоженном Пенджабе, который формально находился под властью Лоди и граничил с афганскими владениями Бабура. В 1505 году — как раз в год землетрясения — он совершил первую вылазку через границу. Это было еще одно знамение, которое Лоди оставил без внимания. Бабур сделал свои выводы. Как пишет биограф, «Сикандер Лоди, воюя с Томарами (то есть гвалиорскими раджпутами), преступно пренебрегал северо-западной границей с Пенджабом»{225}.
Положение дел усугублялось тем, что Лоди враждовали и между собой. Предприняв в течение двадцати лет пять вторжений, Бабур сумел свергнуть наследника Сикандера и, взяв Дели и Агру, провозгласил в Индии могольскую империю, или империю Великих Моголов, как ее принято называть. Она продержится два века и охватит большую часть субконтинента. С помощью Бабура — первого из Великих Моголов — лоскутная история индийского субконтинента начала формироваться в монолитную историю Индии.
В своей книге «Бабур-наме», его собственных воспоминаниях, изложенных с подкупающей прямотой, «одном из самых увлекательных и романтических литературных произведений всех времен»{226}, Бабур предстает перед нами в образе совара, воина, полного жизненной силы, живущего в седле. Прирожденный авантюрист, он был неутомим, как настоящий кочевник, удачу считал закономерностью, а неудачу— временным затруднением. На людях всегда действовал решительно. За размышлением следовало решение, за решением — неизбежно действие. В воспоминаниях своих подданных он предстает веселым и обаятельным, как его английский современник, принц Гэл. И если у Генриха VIII всякие колебания давились тучностью и толстокожестью, то Бабур сохранил и чувствительность души, и живость рассудка. В его характере, наряду с такими чертами, как талант и храбрость, присутствовала удивительная эмоциональная уязвимость. Короткое стихотворение могло доставить ему не меньшую радость, чем удачный кавалерийский маневр. Слабое здоровье он считал расплатой за бурную молодость — будучи стойким сотрапезником, нередко после трапезы он мучился похмельем. Готовясь к главной битве, он отказался от спиртного окончательно. Еще интересно, что запах мускатной дыни напоминал ему о покинутой родине — Средней Азии — и вызывал ностальгию и слезы.
Тягой к приключениям он был обязан не только собственной судьбе, но и предкам. По линии матери в дальних предках Бабура числился Чингисхан, а по линии отца он был в пятом поколении потомком Тимура, который в 1398 году отнял у Туглукидов Дели. По этой причине Бабур имел лестное, хотя и весьма сомнительное право на власть над северной Индией. Но первый свой выбор он остановил не на Индии и даже не на Кабуле. Его наследственное владение находилось за Амударьей, в Ферганской долине, к востоку от современного Ташкента. Там в 1484 году он родился. Несмотря на монгольские корни, вырос он в тюркских и мусульманских традициях маленького государства, осколка прежней империи Тамерлана. Его основным языком был тюркский (староузбекский), он даже писал о себе и своих последователях как о тюрках. Его ислам был суровой, будничной верой, продиктованной скорее повседневными нуждами и ветром походов, чем красотами теологии. И усвоил он вероучение в Самарканде, столице Тамерлана, культурном центре Средней Азии. В возрасте пятнадцати лет Бабур занял Самарканд, но вскоре его сместили узбекские соперники. Еще дважды он брал город и дважды его терял. Поход на Кабул был всего лишь отвлекающим маневром. Да еще утешением для Бабура, иначе отступление от Самарканда выглядело бы просто бегством. Сам Тимур пришел в Среднюю Азию из Афганистана. Бабур поступил наоборот. В 1504 году он пересек Амударью, затем Гиндукуш и взял Кабул.
Как еще один зловещий знак, в 1505 году состоялся очередной рейд Бабура через границу Индии. Следующие 14 лет он провел, укрепляя свое положение в Афганистане и лелея мечту вернуть Самарканд. Об этой мечте он писал на закате своего правления: «Мои желания в Индостане неизменны». Они не изменились ив 1519 году, когда возникла идея большого похода, и в 1525, когда поход состоялся. Бабур вышел с мобильным войском, закаленным в боях в Средней Азии. После переправы через Инд, к северу от Аттока, войско тщательно пересчитали. «Отрядов малых и великих, дурных и добрых, временных и постоянных набралось на 12 000 человек». Казалось, замахиваться на столь крупную цель такими малыми силами неразумно. Но Бабура вдохновляли две идеи.
Во-первых, он обзавелся огнестрельным оружием. В производстве пороха противники Бабура, Лоди, отставали от всех царств и султанатов юга и Декана. Нет никаких упоминаний о пушках или фитильных ружьях в их армии. А у Бабура было и то и другое. Хотя сам он предпочитал стрелять из лука, но в достоинствах артиллерии убедился еще в Средней Азии. Поэтому он набрал в войско стрелков и теперь желал опробовать осадные орудия в деле и посмотреть, насколько удобно их перевозить. Во время последнего похода в Пенджаб его поразили возможности ружей. Теперь войско было пусть не слишком многочисленным, зато огневой мощью могло подавить пехоту, конницу и слонов.
Во-вторых. Бабуру на пользу шло постоянное соперничество между Лоди. Сикандеру наследовали двое сыновей, которые поделили султанат пополам. Ибрагим унаследовал Дели, потом победил в Джаунпуре своего брата, но настроил против себя знать, и индусы восстали, в том числе раджпутский князь Рана Сангха из Мевара. Раджпут предложил Бабуру совместные действия против Лоди. В 1523 году он, будучи наместником в Пенджабе, позволил Бабуру захватить Лахор и бросить вызов султанату. Даулат-хан решил противиться Бабуру в то время, как многие другие Лоди, даже сын Даулата, поддерживали Бабура.
В результате 12 000 могольских воинов перешли реки Пенджаба беспрепятственно. Под стенами Лахора Даулат-хан, хоть и был уже стариком, повязал на пояс две сабли и вознамерился остановить пришельца. «Этот человек неотесанный и тупой», — жалуется Бабур{227}. Когда старик сдался, Бабур приказал ему преклонить колени, а дурацкие сабли перевесить с пояса на шею. Используя свободное время чаще для развлечений, чем для мести, Бабур двинулся на Рупар, Амбалу и Дели.
Послав отряд в погоню за Гази-ханом, я поставил ногу в стремя решимости, взял в руки поводья упования на Бога и пошел на султана Ибрагима, сына султана Бахлула Лоди, афганца. В то время столица его находилась в Дихли, и земли Хиндустана были ему подвластны; говорили, что он может выставить один лак (100 000) войска, а слонов у него и у его беков насчитывали около тысячи{228}.
Подобным же образом описано, как Ибрагим вышел из Дели, чтобы сразиться с ним. Хотя Бабур пишет, что его силы сократились, пока он шел через Пенджаб, но к войску примкнули дезертиры, бежавшие от Лоди. Впрочем, когда в апреле 1526 года оба войска встретились у Панипата, в 80 километрах севернее Дели, армия Ибрагима все равно обладала десятикратным численным превосходством.
Бабур не отчаивался. К Лоди он не испытывал ничего, кроме презрения. Ибрагим был новичком, мало смыслившим в искусстве ведения войны, не умевшим «ни встать, ни двинуться, ни сразиться». Неделю он простоял без дела, потом его втянул в бой отряд могольских всадников. Он бросился вперед без всякого плана, без порядка. Бабур поджидал на хорошо подготовленной позиции, имея с одного фланга стены Панипата и заросли кустарника — с другого. По фронту построили заграждение из 700 соединенных между собой повозок. Между ними расположились стрелки с ружьями. Через каждую сотню метров были оставлены проходы для конницы. В резерве стояли дополнительные летучие отряды. Когда битва началась, они донимали врага с флангов и напирали с тыла. Ибрагиму не осталось места для маневра. Он постоянно бросался в атаку, но прорваться за ряд повозок не смог. Его войско теснили с флангов, оно толпилось в центре, не в силах ни наступать, ни отойти. Вот так численное превосходство, которое должно было стать козырем против Бабура, сыграло против Лоди. «По милости Аллаха это трудное дело оказалось для нас легким. — писал Бабур. — За полдня вся эта вооруженная толпа была повержена наземь». По самым скромным подсчетам число убитых составило 15 000 человек, в их числе был и сам Ибрагим.
