У его ворот постоянно можно было найти бедных, которые становились богатыми, и живых, которых обрекали смерти. О его благородных и отважных деяниях, о его злых и жестоких делах ходит в народе молва. Считают, что он скромнейший из людей, что он являет величайшую справедливость{204}.
Тиран Мухаммед вел простой образ жизни и страсти свои ограничивал. В отличие от многих безрассудных султанов, он не испытывал тяги к опьянению, но и не пытался запретить алкоголь. Он был прекрасно образован и очень умен. Он настолько превосходил умом своих советников, что скоро решил обойтись без них. Он слагал превосходные стихи. Он отлично разбирался в медицине и математике. Его эпистолярное творчество — предмет зависти лучших мусульманских каллиграфов. Такому покровителю искусств, как он, не было равных до периода Великих Моголов. «Но особо его отличала, — пишет Ибн Батута, — щедрость, столь чудесная, что о подобной ранее не слышали».
Вот об этой щедрости, как и о непомерной жестокости, и хочется отдельно поговорить, хотя во время правления Мухаммеда происходили такие невероятные события, что логику его поступков проследить не всегда просто. Султан был неутомимым ратником и в самом начале правления добился некоторых успехов, внедряя закон ислама в таких областях, как Декан, признавший власть Дели. За первые годы его правления султанат значительно приблизился к статусу Индийской империи, чего не происходило при Хильджи. Правда, это лишь вдохновило Мухаммеда на новые, более далекие походы. Грандиозный замысел повторить поход Александра Македонского, покорив Хорасан (в том числе Афганистан, Иран и земли современного Узбекистана) и Ирак, провалился из-за дороговизны. Барани пишет об огромных суммах, затраченных на подкуп сторонников в этих странах и о коннице в 370 000 голов, которую набрали и целый год содержали, пока проект не рухнул.
Тогда вместо хорасанской авантюры появился другой план. На сей раз, пишет Барани, была поставлена цель «привести под сень ислама горы, лежащие между индийскими и китайскими землями». В западные Гималаи отправилось войско в 60 000 отлично экипированных воинов. Армия прошла только до Кулу или Кумаона. Там она была разбита «индусами, которые перекрыли горные проходы и отрезали путь к отступлению». «Лишь десять всадников вернулись в Дели, чтобы поведать об этом несчастье»{205}.
Со временем политика Мухаммеда стала приносить разрушительные результаты, и внутренние мятежи приобрели более или менее постоянный характер, их масштаб и частота нарастали. Подавляя раздоры, в частности между мусульманами и индусами, он поступал, как любой нормальный правитель. Это требовало сил и значительных затрат, зато сохраняло государственную целостность, уберегая страну от гражданской войны. Такую политику султан проводил беспристрастно, с полным чувством ответственности, характерным для всех его дел. Справедливость требовала смерти бунтовщиков, и чем больше было недовольных казнями, тем более жестокими становились расправы. Один из первых попавших ему в руки бунтарей был заживо освежеван. Его кожу прибили на шест и выставили напоказ, а тело порубили, потушили с рисом и подали семье несчастного. «Жестокость при подавления этого мятежа, — пишет один из самых строгих критиков Мухаммеда, — создала такой варварский, если не сказать бесовский образ, что ему больше не понадобилось проявлять оную в такой степени»{206}. Мусульманам доставалось не меньше, чем индусам, простые участники беспорядков карались так же, как их зачинщики. Исключений султан не делал. Хотя, если видел в мятеже не политические склоки, а личный вызов, он карал строже. Отчасти тайна его личности раскрывается в диалогах с Барани. Он не согласился с замечанием, что строгость может иметь обратное действие, но был очень уязвлен тем, что в ответ на свои добрые дела получает упрямство и неблагодарность.
Что касается Ала ад-дина, то его огромные военные расходы тоже покрывались за счет драконовских экономических мер. Добавочные налоги на земледельцев междуречья Ганга — Джамны повлекли за собой многочисленные мятежи. Народ бежал в джунгли. Жестокие репрессии только ухудшили положение. Земля лежала невозделанной, и когда дождей выпало мало, всю верхнюю Индию, включая Дели, поразил жестокий голод. «Он длился несколько лет, люди пропадали от нужды, одна тысяча за другой»{207}.
Как и Барани, критики Мухаммеда возлагают за это ответственность на султана. Другие считают, что добавочные налоги были не столь велики, как поборы Ала ад-дина. Причину голода они видят в засухе, а основными событиями этого периода считают попытки султана справиться с голодом. И Барани, и Ибн Батута заверяют, что султан очень старался, и упоминают меры, которые были приняты, чтобы раздать запасы зерна и организовать его подвоз из дальних районов. Конечно, огромные суммы раздавали чиновникам, чтобы те обеспечили возделывание пустующих земель, дабы избежать голода в последующие годы. Прекрасное начинание, к сожалению, не имело успеха. Царство Мухаммеда охватил хаос, чиновники просто присваивали казенные деньги. Преемник султана был вынужден списать все долги.
Мухаммеда, как и Ала ад-дина. привлекали радикальные экономические меры. Он воскресил идею управляемого рынка, но придумал кое-что новенькое в связи с обращением валюты. Проблема не в истощении казны, а в нехватке серебра. Золота, благодаря таким запасам, как «пещера Аладдина» на юге, было предостаточно. Но в оборот оно пускалось в виде монет с определенным соотношением золота и серебра. «Качество монет контролировалось лучше, чем где-либо в Средней Азии или в Европе того времени»{208}. Султану приходилось вводить в обращение золотые монеты с изрядной примесью серебра. По примеру китайцев, которые пользовались бумажными деньгами, он решил ввести монеты из меди и латуни, чтобы сберечь серебро. «Такое решение в целом было мудрым и политически верным»{209}. Оно могло бы даже подействовать, если бы удалось контролировать выпуск этих монет и если бы султанат был платежеспособен. Но кузнецы и прочие мастеровые, работавшие с металлом, обнаружили, что изготовить такую монетку — пустяковое дело, и приказы султана, равно как и его казна, стали не нужны. Через два года султану пришлось свернуть проект, выкупив у населения горы подлинных и поддельных монет.
За этим убийственным экспериментом, проведенным в первые годы правления, вскоре последовал другой — переезд столицы из Дели. Мухаммед объявил, что отныне столицей станет Девагири, город в Махараштре, крепость которого, похожую на зуб Рамачандра, царь Ядавов пытался не отдать Ала ад-дину. Мухаммед хорошо знал это место, поскольку здесь была его ставка, когда его отец воевал с царем Какатии из Варангала. Теперь город переименовали в Даулатабад. Он отлично годился для контроля над богатыми, но беспокойными провинциям Гуджарат и Малва. Это должно было упрочить власть над полуостровом, который Ала ад-дин, малик Кафур и другие покорили, но не усмирили.
Но Девагири-Даулатабад находился в 1400 километрах от Дели, избалованные жители которого не желали покидать «величайший из городов вселенной», как назвал Дели Ибн Батута. Они не проявили желания получить компенсацию, назначенную за собственность в Дели. Не выразили и благодарности за сложные приготовления, призванные обеспечить путешествие к новой столице, и за условия, подготовленные к их прибытию в Даулатабаде. И снова султану пришлось применить силу.
Наряду с такими очевидными причинами переноса столицы, как большая безопасность Даулатабада от нашествий монголов, Ибн Батута предполагает наличие и других причин. Среди них — уязвимость Дели перед голодом. Но есть еще мотив личного характера. Жестоким обращением с преступниками, в том числе с мусульманами, отказавшись от услуг почтенных советников, приблизив новых людей, среди прочих — индийских мусульман, выходцев из низших каст, Мухаммед настроил против себя мусульманскую интеллектуальную элиту, состоявшую из тюрков, персов и афганцев. Целый поток анонимных, исполненных яда писем подтвердил его подозрения относительно улемов, враждебность которых осуждали еще летописцы, вроде Барани. Отъезд из Дели был удобным средством закончить это противостояние, а сопротивление отъезду — хорошим поводом наказать виновных.
