Именно Скандагупта «подчинил своей власти всю землю, связанную водами четырех океанов и полную по краям процветающими странами», о чем была сделана надпись на огромной скале возле Джунагадха, на полуострове Саураштра. Вслед за надписями Ашоки и Рудрадамана она рассказывает об управляющем Скандагупты в Гуджарате и его сыне. Будучи образцами добродетели, они построили мощную дамбу на водохранилище Рудрадамана, чтобы то не переполнялось в половодье, и прибавили к ней храм.
Но если храм должен был обеспечить сохранность дамбы, это не удалось. Сейчас не осталось и следа оросительной системы, о которой рассказывает ряд уникальных надписей, высеченных на скалах Гирнара. Правители Саураштры вскоре забросили Джунагадх (возможно, после очередного разрушительного наводнения) и к 500 году основали новую столицу в Валлабхи, на востоке полуострова. Только горбатая скала, превращенная в книгу при помощи «железного пера», по-прежнему говорит о величии благодетелей Джунагадха.
Похожая судьба, только с поправкой на разницу в традициях, постигла империю Гуптов. После смерти Скандагупты в 467 году его племянник Будхагупта, другой племянник, сын, а затем еще и внук весь VI век претендовали на мировое господство. Но их правление было коротким, а к 510 году стало ясно, что другие Гупты, родственники или нет, независимо правят в самом сердце империи. В том году снова пришли гунны под предводительством вождя по имени Тораман. Они овладели Кашмиром и Пенджабом и разбили армию Гуптов под Гвалиором, распространив свою власть на Малву. При таком разгроме мысли о мировом господстве Гуптов уже не возникало. Их золотая репутация на страницах истории поблекла, как и знаменитые золотые монеты, которые обесценились при Скандагупте, стали отливаться все более грубо, все чаще подделывались, все реже появлялись, а затем вовсе исчезли.
Утопия Гуптов
«Совершенство достигнуто, — утверждает последняя из трех надписей в Джунагадхе. — За то время, пока он (Скандагупта) правил, поистине ни один из его подданных не отпал от своей Дхармы, ни один не бедствовал, не пребывал в нищете, в бедности, в жадности. Никто из подвергнутых наказанию не претерпел мук сверх меры». Столь блестящего описания общества времен Гупты вполне можно ожидать от панегирика царю. Оно, однако, согласуется со свидетельством иноземца, которое по определению непредвзято:
Люди живут хорошо, не облагаются податью, не страдают от суровости властей… Цари правят, не прибегая к телесным наказаниям. Преступников осуждают по обстоятельствам, легко или тяжело. Но даже за многократный разбой отрубают только правую руку. Справа и слева царя сопровождают телохранители, которые получают твердое жалование. Во всей стране люди (кроме чандалов) не убивают ни одного живого существа, не пьют вина, не едят ни чеснока, ни яиц{101}.
Для Фа Сяня, буддистского паломника из Китая, побывавшего в Индии в 400–410 годах, царство Чандрагупты II действительно выглядело как утопия. Пробравшись в Индию по Каракорумскому тракту, Фа Сянь прошел через всю долину Ганга в целости и сохранности. Всюду на своем пути он встречал напоминание о жизни Будды. Единственное, что он считал невыносимым, — огромное количество чандалов. Они стояли за пределами кастового общества, выполняя такую работу, как уборка мертвых тел. Все их сторонились, о своем приближении они должны были предупреждать, чтобы представители высших каст могли поберечься. Но, кроме них, никакая часть населения не была обделена. Никакие другие кастовые различия не привлекли внимания китайского паломника, и кастовая система не заслужила его критики. Повсюду царили мир и порядок. И если мир этот был миром после завоеваний, а порядок — строгой социальной иерархией варн и профессиональных джати, то никто на него не жаловался.
Из других источников нам видно индустриальное (на ту эпоху) общество, столь же счастливое. Чрезвычайно влиятельные гильдии (шрени) регулировали производство и контролировали качество, цены, распространение продукции и обучение всякому ремеслу. Они же действовали как банки даже по отношению к царскому двору. Их старейшины (шрештхины) регулярно собирались на совет, напоминавший министерство торговли. Торговля процветала не только внутри Индии, но и с заморскими странами. Когда Фа Сянь возвращался в Китай, он не стал повторять долгий путь, а сел на один из индийских кораблей, шедших из Тамралипти в Бенгалии. Едва не потерпев крушение у берегов Бирмы, он добрался до «Йе-по-ти», который мог быть Явой, Суматрой или Малайей. Там, в Индокитае, он писал: «Брахманы здравствуют, хотя закон Будды знаком немногим». После многих трудностей плавания он достиг Китая, снова в компании брахманов, поэтому, вероятно, на борту индийского корабля.
В рассказе Фа Сяня об Индии особенно впечатляет Магадха. Ее города были самыми большими, люди самыми богатыми, самыми счастливыми и, вероятно, самыми добродетельными. Хотя некоторые из этих буддистских святынь уже отошли в область археологии. Капилавасту, древняя столица Шакья, где родился Просветленный, выглядела, «как великая пустыня, без царя и без людей». От дворца Ашоки в Паталипутре остались одни развалины. Но у буддиста по-прежнему было много поводов порадоваться. Ступы стояли тысячами, некоторые из них были многоэтажными и достигали огромных размеров. Некоторые сохранились до сих пор за пределами Индии, например в Пагане, в Бирме. Но, в отличие от современности, буддизм пользовался поддержкой большинства индийского населения. Монастыри стояли твердо, некоторые из них насчитывали тысячи монахов. Через восемь веков после Будды только Шри-Ланка была более буддистской. Для Самудрагупты было особенной честью принимать ланкийское посольство. Подарки и просьбу разрешить построить монастырь в святом месте Бодх-Гайя он воспринял как некую разновидность дани.
Не сильно касаясь политических вопросов, Фа Сянь ничего не говорит ни о дворе Гуптов, ни о Чандра1упте II, который тогда именовался махараджадхираджей. Возможно, как было тогда принято в сезоны засухи, двор находился в состоянии переезда, получая продукты и почести от подданных царей или ведя военные действия против кшатрапов. В Паталипутре, которая вместе с Удджайном служила Гуптам столицей, китайский путешественник больше любовался на ежегодный праздник. Его поразило торжественное шествие, в котором участвовали около двадцати ступ на колесах, высокие башни были украшены золотыми и серебряными ликами богов, а также сидящим Буддой в окружении стоящих боддхисатв. Когда процессия добралась до города, Фа Сянь увидел, как «появились брахмачари, чтобы пригласить войти, и Будды, один за другим, вошли в город»{102}.
Несмотря на обилие сект, экуменизм еще был нормой. Хотя Гупты считались приверженцами повелителя Вишну и исполняли ведические обряды, и к буддистам, и к брахманам отношение было равно почтительным. Правда, физическая разобщенность этих двух течений, как отмечал Фа Сянь, уже бросалась в глаза. Буддистские монастыри обычно располагались далеко от крупных населенных центров, на расстоянии, достаточном лишь для сбора подаяний и чтения проповедей, но далеко не достаточном для уединения и покоя. А брахмачари (вообще, ученики священников, но Фа Сянь называет так все духовенство) жили в городе, вблизи придворной суеты.
Индуизм еще не выделялся как отдельная религия с особым учением и ритуалами. По большому счету, не выделяется и сейчас. Критерии праведности заключались (и заключаются) не столько в вере, сколько в поведении. Почитание брахманов, принадлежность к касте, публичное участие в традиционных ритуалах, праздниках и паломничествах, подношения семейным божествам — вот что важно. Как уже замечалось, понятия о карме, дхарме, переселении душ, хотя и происходили из упанишад и до сих пор считаются характерно индусскими, прекрасно были переняты буддистами. В буддистской практике возведения и почитания ступ из тесаного ка^мня тоже прослеживается ранний опыт каменной архитектуры и скульптурной иконографии. Традиционные каменные изображения «индусских» божеств на стенах стали появляться не раньше, чем мастера добились некоторой портретности в изображении Будды и человеческих (в основном женских) фигур и животных.
