Точно так же переместили и аллахабадскую колонну, ранее стоявшую в Каушамби. Она должна была стать символом мощи аллахабадского форта, перестроенного в конце XVI века могольским императором Акбаром. Сын Акбара Джахангир добавил к надписям Ашоки и Самудрагупты свою, так что колонна стала памятником трем величайшим династиям северной Индии — Маурьям, Гуптам и Моголам. Она стоит в центре Аллахабада, города, которому судьбой было предназначено стать родиной четвертой великой династии, Неру-Ганди.
Удивительно, но все манипуляции с колонной почти не повредили тексты. Надпись Самудрагупты сделана если не после смерти, то в самом конце его долгого правления. Считается, что он унаследовал титул «махараджадхираджа» около 335 года, а умер около 380-го. Если надпись сделана, скажем, в 375 году, то в ней описываются 40 лет правления, а за это время произошло многое, о чем можно рассказать. Один из важных разделов надписи — длинный список царств и их правителей, которые «в боях подчинились его доблестной руке», «могучей руке, простершейся поверх всех границ». Сама колонна выглядит как «повелительно простертая рука земли»{95}. Ряд историков считает. что завоевания перечислены в хронологическом порядке, и на этом основании выделяет ряд военных кампаний. Если это так, то первый поход Самудрагупты был на запад, где под его «могучей рукой» пали и были присоединены к царству Гуптов княжества в районах Барели и Матхуры на территории современных штатов Уттар-Прадеш и соседнего с ним Раджастхана.
Затем он отправился на юг, к восточному побережью, и в результате ряда кампаний подчинил себе еще дюжину соперников. И вернулся только после того, как пленил Вишнугопу, царя династии Паллавов из Канчипурама (около Мадраса). Следующие походы на север позволили занять большую часть Бенгалии, ликвидировав независимые республики вроде Яудхеев к западу от Дели и распространив власть Гуптов на всей территории древней Арья-ваварты (т. е. «земли ариев», примерно соответствующей современным штатам Западная Бенгалия, Бихар, Уттар-Прадеш, Мадхья-Прадеш и восточной части Раджастхана и Пенджаба). Эти земли, на которых обитало множество подчинившихся Гуптам племен, стали сердцем империи. Там же найдено большинство надписей, относящихся к раннему периоду их правления. За ними последовали Кушаны в Гандхаре, потомки Великого кшатрапа Рудрадамана в Гуджарате и Малве, правители Ассама, Непала, Шри-Ланки и других «островов», под которыми понимались индианизированные государства Юго-Восточной Азии. Все они признали господство Самудрагупты и искали его расположения, присылая делегации, щедрые дары и прекрасных девушек.
Несомненно, Самудрагупта, «непобедимый победитель непобедимых царей», стоял на пороге создания паниндийской империи. Панегирики прославляют его и как «завоевателя четырех четвертей Земли», и как «бога, рожденного Землей». Он совершил жертвоприношение коня и роздал в подарок — видимо, поддерживавшим его брахманам — сто тысяч коров. Отчеканенные им монеты свидетельствуют о симпатии к вишнуизму, но сам он, будучи «завоевателем мира», предстает не как простой поклонник Вишну, а как воплощение или инкарнация этого божества. Помимо Fh-руды — символа Вишну, на некоторых монетах изображен зонт «самрата» («всеправителя»). Его тень должна была все сильнее накрывать окружающие страны по мере того, как чакравартин Самудрагупта «вращал колесо праведного могущества».
Но какого же типа была эта империя? По-видимому, правление Самудрагупты не было слишком назойливым. Риторика того времени, возможно, обгоняла действительность, а ее иносказательные выражения могли быть неверно истолкованы. При внимательном рассмотрении мало что свидетельствует об активном бюрократическом вмешательстве Самудрагупты в дела соседей — подобном тому что было в империи Маурьев. Несмотря на все усилия индийских ученых-патриотов, претензии националистов, называющих его «объединителем Индии», находят слабое подтверждение. Возможно, он и вправду был «человеком, чей гений позволяет считать его индийским Наполеоном»{96}, —Аллахабадская надпись опровергает тезис о том, что Индию завоевывали только иностранцы. Но все это были завоевания, преследовавшие скорее сиюминутные политические цели, чем династические амбиции. О славном прошлом Гуптов стало известно только в XIX веке, когда была переведена Аллахабадская надпись. Точно так же внутреннее устройство их империи было изучено только в XX веке. «Это был не воскресший национализм Гуптов, наоборот, национализм воскресил Гуптов», — пишет Косамби{97}. Подобное положение позволяет понять как особенности индийского национализма вообще, так и национализма Гуптов в частности. Мы узнаем, что «Самудрагуптой двигала не страсть к завоеваниям как таковым. Он трудился над созданием международного братства мира и согласия, против окружающих насилия, войн и агрессии»{98}. Менее подходящего кандидата на мантию Ганди, символа ненасилия — «сатьяграхи», трудно себе представить. Не может это служить и убедительным объяснением неспособности Самудрагупты объединить завоеванные земли. Он не делал попыток присоединить какие-либо земли, находящиеся в Декане и вообще лежащие вне пределов «Арьяварты» на Ганге. Армия Гуптов уходила, свергнутые цари возвращались на трон, их власть восстанавливалась. Разовая дань была источником растущего благосостояния двора Гуптов, позволяла покровительствовать искусствам и чеканить все больше прекрасных золотых монет, которым Гупты в значительной мере обязаны своей «золотой» репутацией. Но, в отличие от империи Маурьев с ее централизованной властью, страна оставалась связанной лишь паутиной феодальных договоров, а суверенитет отдельных княжеств при отсутствии соответствующей административной системы был практически полным.
В IV столетии до н. э. Маурьи распространили свою власть на политически девственные территории, где государственность, если она вообще была, находилась в зачаточном состоянии. В надписях Ашока упоминал имена нескольких иностранных царей, но в пределах Индии ему не встретился ни один монарх, действительно заслуживающий этого титула. Чолы и Кералапутры были семьями, династическими кланами, даже Калинга — просто местность с населяющими ее людьми. В подобном вакууме империя Маурьев играла передовую роль в создании сельских хозяйств, в управлении и сборе налогов.
Шесть столетий спустя Гупты столкнулись с подобной ситуацией в Бенгалии, где и проводили сходную политику. Однако в других местах они встретились с гораздо более продвинутыми противниками, создавшими собственную администрацию и самостоятельно собиравшими налоги. Подчинение этих ранее никем не покоренных царей — главное, конечно, деяние. «Возлюбленные богов» были просто раджами (царями), а Гупты — «махараджадхираджами», «великими царями царей». Однако они быстро поняли, как трудно полностью поглотить и удержать далекие и вполне уверенные в своих силах царства. Гораздо более выгодным для победителя было собрать богатую дань и оставить в уверенности, что, как только те поднакопят богатства, подобный сбор может повториться.
Видимо, статус «чакравартина» не подразумевал прямого, непосредственного управления. В случае далеких земель, судя по всему, подчинение было достаточно номинальным, а те земли, что под рукой, чакравартин посещал регулярно. Как выяснилось, «правителю мира» не нужно действительно управлять миром, достаточно, чтобы мир считал его таковым. Кстати говоря, титул «махараджадхираджи» подразумевал существование достаточно могущественных раджей как в границах Арьяварты, так и вне ее. «Дело заключалось не в том, чтобы разделаться с другими царями и создать во всей Индии единое централизованное государство, благословляемое единым богом». Подчиненные раджи были необходимы как фактор, подчеркивающий власть и силу. Точно так же местные культы и младшие божества использовались как ипостаси богов Вишну и Шивы, что усиливало связь подчиненных правителей с «правителем мира». Все дело было в высоком положении, главенстве, а не в управлении или интеграции. «Политически отличала двор императора, претендовавшего на титул единого царя Индии, его главенствующая роль в сообществе остальных царей»{99}.
