В другой раз предметом спора стета гора, на которой добывали ценную своим ароматом мазь. Уже возникали споры из-за какого-нибудь острова или порта на реке Ганг, по которой проходила граница между Магадхой и государством личчхавов. Такие подробности нам известны, потому что Аджаташатру считал нужным спрашивать у Будды совета о том, как отвечать на действия врагов, а буддистские комментаторы сочли нужным все это записать, хотя и по-разному. Продолжили дело буддистские скульпторы. На рельефной плите ступы II века до н. э. в Бхархуте (теперь в Калькуттском музее) изображен скромный и совершенно невоинственный Аджаташатру, сидящий вместе с женами на слоне и выражающий почтение трону Будды. Эта красноречивая сцена, хорошо сохранившаяся на красно-коричневом песчанике Бхархута, может считаться самым ранним изображением реального исторического лица в индийском искусстве. Еще буддистские тексты упоминают, что в своем последнем путешествии на север Будда, перед тем как пересечь Пхнг, встретил царя и прошел по тому месту, где должна быть построена новая твердыня Магадхи. Это место называется Паталиграма. Туда переехал двор Магадхи при наследнике Аджаташатру, город на Ганге ширился и процветал. Там, где сейчас находится Патна, появилась Паталипутра, столица империи Магадха при династии Маурьев.
Поначалу новорожденная Паталипутра не могла устрашить личчхавов. Казалось, война складывается для Аджаташатру неудачно, он даже вынужден был начать переговоры. В дальнейшем, согласно джайнским источникам, вражда вылилась в две великие битвы, прогремевшие эхом великой войны Бхаратов, с той разницей, что в обеих победу одержал Аджаташатру — благодаря некоторой примитивной механизации войска. Его армия задействовала новую катапульту, которая могла бросать на врага весьма массивные камни, затем был придуман робот, махающий дубинами, и, наконец, войско усилили некие невидимые транспортные средства. «Это сравнимо с применением танков в двух мировых войнах»{47}. Прежде чем блицкриг начался, армия личчхавов успела отойти к столице и приготовилась держать осаду. Очевидно, укреплениям Вайшали были нипочем даже танки. Осада затянулась, и Аджаташатру пришлось прибегнуть к психологическому оружию. Провозглашая на городском совете устами лукавых брахманов коварные речи, соблазняя с помощью неотразимых блудниц аскетов — хранителей города, он внес в стан врага раздоры и обманом принудил сдаться. Армия Магадхи без боя взяла Вайшали, республика личчхавов пала, 7707 раджей были рассеяны, хотя и не убиты. Когда во второй половине IV столетия до н. э. в Вайшали состоялся второй буддистский собор, город полностью находился под властью Магадхи.
Так, за время двух царствований, которые выпали на долгую жизнь Будды, Магадха неожиданно обрела господство над территорией нижнего течения Ганга, от Бенгальского залива до Непальских Гималаев. Выше по течению Ганга царство Ватсья, возможно, более удачливое, чем Куру со своим Хастинапуром, еще процветало. Его столицей был город Каушамби (вблизи Аллахабада). То же можно сказать и о царстве Аванти со столицей Удджайн (вблизи Индаура), которое расположилось на юге, на берегах реки Нармада. Каушамби и Удджайн были заняты взаимными препирательствами. Магадхе оставалось лишь извлечь выгоду из этих распрей. Остается только неясным, когда именно в этих регионах ощутили ее превосходство.
Фактически вся история Магадхи с момента смерти Аджаташатру вновь теряется в тумане неопределенности. Непонятно даже, кто именно ему наследовал. Промежуток с 380 или с 330 года (согласно «краткой буддистской хронологии») между смертью Аджаташатру и воцарением Чандрагупты Маурьи в 320 году многие источники считают порой придворных интриг и убийств. Владыки на троне сменялись часто, и нередко многие претендовали на власть одновременно. Наконец на защиту трона встал Махападма Нанда, сын цирюльника и, следовательно, узурпатор-шудра. Он не скрывал своего происхождения, объявив войну всем кшатриям. А поскольку большинство царей в то время были кшатриями или провозглашали себя таковыми, это было объявление войны всему политическому режиму. В результате последовали завоевания земель. К 326 году династия Нанда уже правила большим царством, которое включало всю долину Ганга, Ориссу и некоторые части центральной Индии.
Столь крупными завоеваниями царство было обязано самому Махападме Нанде. Его первого упоминают как «повелителя одного зонта». Эта концепция согласуется с буддистской идеей всеиндийского чакравартина — правителя мира — и вызывает ассоциации с великоимперскими режимами. Индийские историки патриотического толка радостно хватаются за это раннее свидетельство национальной интеграции и превозносят Махападму Нанду как «первого в истории императора Северной Индии». Богатства династии Нанда тоже вошли в легенды. Говорят, они схоронены на дне Ганга. Но запомнились и жестокие поборы, вызывавшие в народе недовольство, хотя, возможно, это был всего лишь результат отсутствия агитации со стороны как брахманов, так и буддистов, не прославлявших царскую щедрость.
В подчинении династии Нанда длительное время находилась самая значительная постоянная армия, когда-либо существовавшая за всю историю Индии. Военная статистика с готовностью дает завышенные данные, особенно для времени всеобщей неразберихи. Но численность войска в 200 000 человек пехоты, 20 000 конницы, 2000 четырехлошадных колесниц и от трех до шести тысяч боевых слонов представляет внушительную силу, даже если она преувеличена вдесятеро. Этого войска хватило, чтобы посеять смятение в стойких сердцах греков, заставить их с тоской вспомнить о фракийском вине, оливковых рощах северного побережья Эгейского моря и бить челом другому претенденту на титул «повелителя одного зонта».
Македонское вторжение
Индийский поход Александра Македонского — любимая тема многих поколений европейских историков классического толка. Но индийские историки эту тему не очень жалуют. Они справедливо замечают, что «большого исторического или политического влияния на Индию этот поход не оказал» и что «в древних индийских текстах не найти даже упоминаний об Александре»{48}. «Ничем в индийской истории этот поход не отпечатался [кроме «коварных убийств» и «разгула жестокости»]. Его даже трудно причислить к большим военным успехам, поскольку целью ставилось всего лишь покорение очередной кучки жалких племен и государств»{49}.
Великим достижением Александра было не вторжение в Индию, а то, что он туда добрался. Военный поход против Ахеменидов, задуманный еще его отцом, стал своего рода географической экспедицией. Македонцы смогли исследовать земли, которые им до тех пор и не снились. Анатолию (современная Турция) они прошли в 334–333 годах. Защищая южный фланг от персов, Александр достиг Финикии (Сирия и Палестина), заявил права на Египет и Сирию. Это было в 333–332 годах. В 331-330-х последний правитель рода Ахеменидов бежал из своих владений от македонской армии, и Персеполь пал. Двадцатипятилетний Александр стал господином всего, что считалось величайшей в мире империей. Всего, кроме восточных ее частей — Гандхары и «Индии».
Хотя в армии Ахеменидов служили отряды из Гандхары, скорее всего, в середине IV века до н. э. Гандхара и «Индия» уже вышли из-под прямого подчинения персов. Для Александра же было достаточно того, что эти провинции некогда были персидскими. Чтобы превзойти Ксеркса и Дария, он должен был их покорить. Хотя для этого требовался еще один масштабный обходной маневр, на сей раз по северному флангу. В 329–328 годах Александр выступил на северо-восток, в Арахосию (Афганистан), затем пересек снега Гиндукуша, бурную реку Оке (Амударья) и поросшую сухим кустарником Согдиану (Узбекистан). Здесь он пересек границу среднеазиатских владений Ахеменидов и заявил права на далекий город Яксарт на реке Яксарт (Сырдарья), недалеко от Самарканда. И только в конце 327 года, взяв Кабул, подошел к северо-западным границам Индии.
Теперь Александр в своих подвигах превзошел не только Дария и Ксеркса, но и мифологических Геракла и Диониса, однако, казалось, ставил перед собой все более недостижимую задачу, словно искатель Грааля. Теперь он искал Океан — последний предел земной тверди. Помышляя об этом «прекрасном далеко», он достиг своего рода просветления, которое хотя и отличалось от того, что посетило Будду, зато стало своеобразным штампом для западных исследователей. Гфубо говоря, он стремился к бессмертию во плоти. «Чтобы понять его мотивы, потребуется воображение, — пишет один из лучших биографов, цитируя одного из его товарищей. — Причина в том, что Александр всегда стремился к большему»{50}.
