Кабинет Кобулова был этажом ниже бериевского и вдвое меньше. Но все-равно большой.

И совершенно другой.

Зелёное сукно на месте, сейф на месте, портрет Ленина на месте — но на длинном столе для совещаний, в дальней его половине, было накрыто.

Не закуска, а стол. Скатерть, тарелки, вилки, хрусталь. Тонко нарезанная осетрина, буженина, лимоны кружками, зелень, сыр, солёные грузди в отдельной миске, тарелка с чем-то тёмным и глянцевым, что оказалось потом маринованным чесноком. Хлеб. Две бутылки.

Кобулов встал из-за письменного стола и пошёл ко мне с распахнутыми руками.

— Кристофер! Дарогой! Как я рад тебя видеть…

И обнял!

Меня, честно говоря, качнуло. В нём было килограммов сто двадцать, и обнимал он как медведь на ярмарке — от души и с полным отсутствием сомнений в том, что мне это приятно. А ведь он говорит без акцента, чисто. Зачем играет этого радушного кавказца?

— Богдан Захарович…

— Богдан! Просто Богдан. Мы с тобой в бане вместе сидели, какой я тебе Захарович. — Он развернул меня за плечи к столу. — Садись, садись. С дороги, голодный, я знаю.

— Я не голодный.

— А я вот уже аппетит нагулял, давай перекусим, выпьем…

Спорить было бесполезно.

Он сел напротив, взял одну из бутылок и повернул этикеткой ко мне.

— Смотри.

Тёмное стекло, простая наклейка. «Двин».

— Коньяк, — сказал Кобулов. — Армянский. Пятьдесят градусов, выдержка десять лет. Пять звезд. Слышал про такой?

— Не слышал.

— Ай. — Он поцокал языком. — Это, дорогой, тот самый коньяк, который Хозяин каждый год отправлял в Лондон Черчиллю. Ящиками. Черчилль его на конференции в Тегеране попробовал, потом написал письмо, попросил, и с тех пор ему возили. Говорят, он его каждый день пил.

— И до сих пор возят?

Кобулов замер на полсекунды с бутылкой в руке.

— Нет, — сказал он. — Не возят

— Почему?

— А ты про речь в Фултоне не слышал?

— Нееет

— Эх, молодежь… Был Черчилль нашим другом, а стал врагом. Железный занавес, сдерживать СССР… А как нас сдержишь? Мы первая страна, вставшая на коммунистический путь развития! За нами будущее.

И разлил.

Напиток был тёмный, почти чёрный, и пах невероятно — сухофрукты, ваниль, что-то дымное. Я в коньяках не разбираюсь, но этот был хорош, у Черчилля был отличный вкус.

— С этим сортом еще одна смешная история была, дарагой.

— Какая?

— Уже к Потсдаму готовимся, сложные переговоры, письмо, от Черчилля. Как мол так, Двин испортился? Хозяин Лаврентия вызывает, разберись!

— Он действительно, испортился? — мне стало любопытно

— Да, градус упал. Но вождь вина пил, коньяки не очень любил. Вот и прошляпили.

— Что прошляпили?

— Дам там Саркисяна посадили в Армении. А он главным технологом завода был, от него весь вкус зависел, крепость…

— И что же?

— На следующий день выпустили, сам телеграмму в управление АССР посылал.

Кобулов поднял рюмку.

— Значит, так. Первый тост.

Он встал. Я тоже начал вставать, он махнул рукой — сиди.

— Пью за нашего друга. За друга Советского Союза. — Он смотрел на меня без всякого паясничанья, и лицо у этого громилы было совершенно серьёзное. — Ты, Кристофер, за одну неделю сделал для наших двух стран больше, чем все твоё посольство за четыре года.

— Богдан…

— Тост говорю я. — Он поднял рюмку выше. — За тебя. И за нашу дальнейшую дружбу. Чтобы она была долгой.

Чокнулись, выпили.

Пошло легко и тепло, и я почувствовал, что после всех этих траурных мелодий, это ровно то, что нужно.

Кобулов крякнул, подцепил вилкой груздь, съел, тут же разлил еще по одной. И полез рукой во внутренний карман кителя.

— И прими в знак этой дружбы.

Он положил на скатерть коробочку.

Небольшая, красная, обтянутая коленкором. Я открыл.

Внутри, в углублении из белого атласа, лежала звезда.

Рубиново-красная эмаль, пять лучей, посередине серебряный красноармеец с винтовкой. Внизу буквы.

Я знал, что это. Такое ни с чем не спутаешь. Но надо проявить уважение, спросить.

— Богдан, что это?

— Орден Красной Звезды, — сказал Кобулов. — Указ Президиума Верховного Совета от девятого апреля.

Я поднял на него глаза.

— От девятого?

— От девятого, — подтвердил он ровно. — Подписан утром.

То есть за несколько часов до того, как самолёт Хрущева и Маленкова зашёл на посадку под Иркутском. Или после. Кто теперь разберёт.

— Указ закрытый, — продолжал Кобулов. — Не подлежит опубликованию. В газетах его не будет, орденскую книжку тоже не даю. Носить не надо, показывать не надо, вообще никому не говори.

Я держал коробочку и представлял себе лицо сенатора Маккарти, если ему когда-нибудь положат на стол информацию. А кто у нас кладет ее? Гувер! Вот с ним надо все сразу и обкашлять по приезду.

— Спасибо, — сказал я.

Потому что отказаться было нельзя. От такого не отказываются, тем более в этом кабинете и после такого тоста. Может сказать «Служу Советскому Союзу?». Нет, это будет, как будет говорить молодежь в будущем, кринж.

Выпили по второй.

После нее он придвинул к себе лист бумаги, взял карандаш и что-то написал.

Потом развернул лист ко мне.

Семь знаков. Две латинские буквы и пять цифр.

NY 77777

Я посмотрел и не понял.

— Это что?

— Это подарок получше ордена, — покивал Кобулов. — Запомни. Прямо сейчас запомни, наизусть.

— Это же нью-йоркский номер.

— Он самый, — согласился он.

— Он очень простой — пожал плечами я — Запомнить легко. А что это?

— Пиццерия, — сказал Кобулов.

Я моргнул.

— Что?

— Пиццерия. С доставкой. Хорошая, между прочим, я слышал, там неаполитанцы работают.

Он подвинул лист ближе.

— Слушай внимательно, Кристофер. Если тебе что-нибудь понадобится. Что угодно. Любая услуга — понимаешь, любая, — ты берёшь телефон и звонишь по этому номеру. Называешь себя. Называешь свой адрес. И заказываешь пиццу пепперони 14 дюймов. Это крупная.

— Пепперони.

— Ее, — повторил он серьёзно, как повторяют пароль. — Не Маргариту, не с грибами. Пепперони. Через полчаса приедет доставщик. Это будет наш человек. Скажешь ему, что нужно. Он поможет.

Я сидел и смотрел на семь знаков на листе бумаги. Было очевидно, что советская разведка работает в Нью-Йорке. Легальная резидентура, нелегальная, черт их там разберет…

Одно дело знать. Другое — сидеть на Лубянке, пить армянский коньяк и получать номер телефона.

— Богдан, а что значит любая услуга?

— То и значит.

— Совсем любая?

Кобулов посмотрел на меня поверх рюмки.

— Всё, что в наших силах, — сказал он. — Так распорядился Лаврентий Павлович. Дословно: если нашему американскому другу что-то понадобится там, умри, но сделай.

Я откинулся на спинку стула.

Вот оно, значит, как.

Мне только что вручили не орден.

Мне вручили обязательство, и обязательство двустороннее.

И самое поганое, что отказаться я не мог. Помощь и правда может понадобится.

Номер я запомнил с первого раза. Пять семёрок, попробуй забудь. Небось рекламный, спецом купили.

— Запомнил? — спросил Кобулов.

— Да.

— Повтори.

Я повторил.

Он кивнул, взял лист, поднёс к пепельнице и чиркнул спичкой. Бумага занялась, свернулась и стала чёрной.

— Вот и хорошо, — сказал он и налил по третьей — Поздравляю с орденом. Знаешь скольким иностранцам его вручили?

— Скольким?

— Трёмстам тридцати двум.

Это значит, что я три тройки.

Выпили.

После третьей Кобулов положил обе ладони на стол и посмотрел на меня уже совсем по-домашнему.

— Слушай, дорогой. А могу я ещё что-нибудь для тебя сделать? Прямо сейчас, пока ты тут. Говори, не стесняйся.

И вот тут я задумался всерьёз. В голове щелкал калькулятор иностранцев с Красной Звездой. Я сосредоточился.

У меня в кармане лежала пачка рублей, которых я так и не потратил.