— Литераторы, — небрежно сказала Това. — У них тут клуб.
— Это плохой план, — сказала Шэнь, чувствуя себя не в своей тарелке.
— Плохо сшитая рубашка хорошо сидит на горбатом.
Шэнь не уловила суть пословицы.
— Что говорит кольцо?
— Ничего. — Шэнь вынула Драконий Глаз. За порогом «Централ Опера Хаус» презент кошмарного визитера вновь приобрел цвет экскрементов.
— Дай-ка сюда. — Това выхватила кольцо и непринужденно пошла по залу, от столика к столику.
«Что мы делаем?» — пожухла Шэнь. Она посмотрела в окно. За стеклом стоял Дракон. Он заглядывал в «Double-R», ухмыляясь. Во рту словно бы блестели драгоценности. Перед собой Дракон держал увесистую рыбу, кажется, американского удильщика. Рыба вяло трепыхалась.
— Получилось! — прошипела Това, подлетая к Шэнь. Драконий Глаз в ее руке был пунцовым и сиял. Шэнь набрала в легкие кислород, обернулась, но пожиратель фантазий убрался с тротуара. Това не заметила, как дрожит Шэнь. Она гримасничала и косила глазами в закуток за дубовой стойкой.
— Вон тот. Лакомится мороженым под портретом какого-то поца.
— Это Шекспир, — упавшим голосом сказала Шэнь.
— Я думала, он умер.
— На картине нарисован Шекспир.
Мужчина, который заставил камень поменять цвет, был молод, не старше тридцати пяти. Худощавый, с иссиня-черными волосами, зачесанными назад. Продолговатое лицо, впалые щеки. Судя по плащу и рубашке, фантазии пока что не обогатили его.
— Иди, — подначила Това. — Скажи, что ты его поклонница, и подари кольцо.
— Нет. Не при всех же. Вдруг Дракон явится сразу и… — Шэнь съежилась, представив, как существо с бурыми бельмами утаскивает ни в чем не повинного сладкоежку в окно.
— Как же с вами трудно, китайцы! Забирай кольцо и иди на улицу. Я сейчас.
Шэнь вывалилась из сигаретного чада. Нью-Йорк жил своей жизнью. Мальчишка толкал тележку с арахисом. Долдонили сирены и рожки. И всем было начхать, что в город пришел Дракон, что Шэнь вербуют на драконью кухню.
Может, там не так и плохо?
Из «Double-R» вышла довольно улыбающаяся Това.
— Я навела справки. Он писатель. Не шибко знаменитый. Зарабатывает, редактируя чужие тексты. Его жена из наших.
Шэнь плеснула глазами:
— Китаянка?
— Почти. Еврейка. И сам он не местный. Из… из Провиденса. Не знаю, где это. Под Гомелем?
— В Род-Айленде. Как его зовут?
— Не имеет значения, — раздраженно сказала Това. — Называй его «драконий повар» и не забивай пустяками голову. Официантка дала адрес. Бруклин-Хайтс. Клинтон-стрит, сто шестьдесят девять. Ежедневно в семь вечера он совершает моцион.
— Я пойду одна, — сказала Шэнь.
— Детка…
— Вдвоем мы его вспугнем. Мы похожи не на поклонниц литературы, а на бродячих комедиантов.
Това поколебалась, взъерошила жесткую шевелюру, рыжую, с сединой.
— Покончи с этим, — сказала она. — Ради твоего отца.
* * *
Писатель был пунктуален. В семь вышел из мрачноватой лачуги на перекрестке Клинтон и Стейт и зашагал на север. Он был рослым — выше шести футов. Под мышкой — трость. Шэнь отлипла от газетного киоска и пошла по пятам, держась в тени. Впрочем, Писатель не озирался, пересекая Джоралемон-стрит, Ремсен-стрит и Корт-стрит. Периодически он останавливался и что-то клал на тротуар. Спустя минуту его окружали кошки. Терлись о ноги, включали свои моторчики, а Писатель чесал их и ласково приговаривал.
«Кошачья мята!» — догадалась Шэнь. Будущий драконий повар оставлял за собой след из зеленых комочков и урчащих кошек, и Шэнь не боялась потерять его. Она тоже приседала, чтобы погладить доверчивых зверьков. Кольцо багровело в кармане.
Так, не торопясь, Писатель и преследовательница вышли к Ист-Ривер. Вечер был теплым и сухим, но набережную заволокло туманом. Не различить огней Манхэттена на противоположной стороне пролива. В тумане все выглядело переиначенным: и Бруклинский мост, и порт с очертанием сухогрузов, и фигурки, имитирующие рабочий процесс у доков — несуразные, скособоченные, будто не освоившие до конца искусство ходьбы.
Волны, покрытые пленкой мазута, омывали гнилые сваи пристани. Аукались паромы. Полосатый кот обнюхивал подношение — мятную кучку. Давно стемнело. Город запустил электричество. Здесь — («Кстати, где мы?» — завертелась Шэнь) — фонари были еще колониальными, оловянными, с коническими верхушками. Под одним из таких старожилов Писатель вынул блокнот, сделал пометку карандашом. Это тоже было волшебством: превращение фантазий в строки. Возможно, у ветхих складов, выгребных ям и начиненных отходами сточных канав рождался шедевр! Шэнь хотелось заглянуть Писателю через плечо, но она выждала за кустами и продолжила удивительную прогулку.
Писатель углублялся в лабиринты трущоб. Шэнь подумала, что последний прохожий попадался ей на пути полчаса назад. Туман клубился над кладбищем. Надпись на воротах извещала, что в земле закопан прах голландских переселенцев. Полуразрушенный католический храм взметал к небу неоготические контрфорсы. У могил, у покривившихся склепов рыскали громоздкие существа, напомнившие Шэнь, что в Нью-Йоркский зоопарк весной завезли комодских варанов. Она ускорила шаг.
Из тумана доносилось цоканье трости. На этой улице было газовое освещение, булыжник меньше и площе того, к которому привыкла Шэнь. Вековые краснокирпичные здания как нельзя лучше подходили персонажам Диккенса. Но их черные окна занавесил плющ. Пороги просели. Тропинки к подъездам заросли сорной травой. Из кратера на заднем дворе заброшенного дома валил густой лиловый пар.
Подмывало окликнуть Писателя, предупредить об опасности. Но Шэнь вспомнила: единственное, что угрожает ему, — она сама. У страха глаза велики. Это обычные трущобы, вон же горит свет, в окне силуэт музыканта, водящего по инструменту смычком. Шэнь засмотрелась на скрипача и едва не споткнулась об упавшую изгородь. Справа на пустыре расположилась ярмарка. Шатры и балаганы погрузились во мрак, но ветерок донес до Шэнь пронзительное сопение каллиопы. Раздался угрюмый вой — Шэнь ковырнула пальцем в ухе, причудливая фраза пришла в голову: «Монотонное завывание кощунственных флейт». Вспыхнули огоньки, выдернули из тьмы карусель. Резные лошадки ходили по кругу: на пустыре, в грязи, черт-те где, презрев всадников. Или требовали, чтобы она, Шэнь, оседлала скакунов.
Рядом с каруселью припарковался грузовичок «форд». На кузове желтели толстенькие буковки: «Мороженое от Мормо». Но, вчитавшись, Шэнь обнаружила ошибку. Вместо слова «Ice cream» неграмотный художник вывел «I scream»: «Я кричу». Кричу от Мормо. Из Мормо. Шэнь не желала знать, кто такой или что такое это Мормо, и мороженщика не желала лицезреть. Она кинулась на стук трости.
Булыжную мостовую сменил гравий, затем — доски, под которыми чавкала жижа. Шэнь пришлось подобрать подол юбки-амазонки. Особняки выглядели еще архаичнее, с декоративными веерообразными оконцами над дверями, с вдовьими площадками, с позеленевшими дверными молоточками. Кривые проулки упирались в запертые калитки и тупики. Фонари были масляными, ромбовидными и будто бы имели единственное предназначение: пугать. В их обманчивом свете пятна мха прикидывались щупальцами, лезущими из канализационной решетки. Крыса, пирующая у мусорных баков, обретала человеческое лицо.
Шэнь бежала сквозь анфиладу арок. Свечи озаряли путь: восковые пальцы в жестяных колпаках. Улица изогнулась. Дорогу Шэнь преградил Писатель. Он замахнулся тростью:
— Что тебе надо?
Электрические фонари освещали широкий проспект. У клуба смеялась молодежь. Непостижимым образом Шэнь выскочила из дьявольской подворотни прямо на Атлантик-авеню.
— Зачем ты следишь за мной? — спросил Писатель.
Шэнь сдула со щеки прилипшую прядь. Сжала в кулачке кольцо и ляпнула первое, что пришло на ум:
— Меня послал Фу Манчу.
Она шагнула вперед. Каблук попятившегося Писателя угодил в объедки. Писатель плюхнулся на задницу и заслонился от наступающей Шэнь руками. Она прочла страх в его серых глазах. Она подняла взор — по лучу, пробивающемуся из прилизанной макушки Писателя, ввысь. Луч, как пуповина, соединял Писателя и нечто огромное, висящее в небе над Бруклином.
