— Пойдем в парк, — говорила она, и ее мысленный голос звучал почти лукаво. — Там продают ту самую жженую сахарную вату. Ты должен это попробовать.
И мы шли. Я чувствовал, как сахар тает на языке, оставляя сладкие, хрустящие нити, а она мысленно смеялась, вспоминая, как в последний раз ела это в детстве.
Мы катались на колесе обозрения, и я, видевший рождение галактик, замирал, глядя на огни города с высоты, а она делилась со мной детским восторгом, который давно забыла.
Мы шли по набережной, и я останавливался, чтобы потрогать кору векового дуба, ощущая под пальцами шершавую, живую историю, а она, глядя моими глазами, заново училась видеть красоту в причудливых узорах трещин.
Мы наслаждались вкусами блюд в ресторанах по очереди и обсуждали их вместе, делясь своими впечатлениями. Виталина вместо со мной заново открывала мир ощущений, ведь она потеряла саму себя за последние годы, проведенные в стрессе и депрессии.
В эти дни-копии мы много разговаривали. Она просила меня рассказать о себе и тех жизнях, что я жил. Она была прекрасным слушателем, а она в свою очередь делилась тем, чем не могла поделиться ни с кем, ведь передо мной не нужно было притворяться. Она рассказывала о своих детских мечтах, о первых встречах с Сергеем, которые были полны света, о страхе оказаться плохой матерью.
Через свои рассказы я пытался подвести ее к решению, которое она просто оттягивала. Мы оба знали, что она просто не может решиться на последний шаг.
— Кого ты больше боишься отпустить, его или меня? — спросил я наконец прямо, когда мы сидели на той самой скамейке в парке, где все началось.
— Обоих, — прозвучал честный, обезоруживающий ответ. — К тебе я привыкла. Я буду скучать, когда ты уйдешь.
— Мне пора уходить, Виталина. Моё время утекает. И твое — тоже застыло в этой петле. Ты должна отпустить. Нас обоих.
— Я до сих пор не уверена, правильно ли это, — прошептала она, и в ее голосе слышалась мольба о продлении нашего общего заточения.
— Так проверь. И ты знаешь ответ.
— Да, я понимаю, что дядя Миша как костыль в нашей жизни. Но он не даёт идти дальше на своих ногах.
— И не дает Артему построить честные отношения с отцом, каким бы тот ни был, — добавил я. И с грустью констатировал: —Ты все понимаешь Тебе осталось только решиться.
Она не ответила. Но когда на следующее «утро» мы проснулись, я почувствовал в ней не привычную нерешительность, а спокойную, выношенную ясность. Она знала, что сегодня — тот самый день. День, когда она перестанет быть пленницей прошлого, страха и даже нашей с ней странной дружбы. День, когда она сделает последний шаг.
Виталина
Пришло время решиться. Не знаю почему мне было так страшно. Даже развод с Сергеем уже не страшил. Я смирилась с этой мыслью. Между нами, действительно, уже все давно кончилось. Я цеплялась в него лишь из-за прошлых ошибок наших отцов. Но мне следовало понять, что Сергей — отдельный человек. И как он поступит по отношению к своему сыну — это его история и его ответственность.
В любом случае, сейчас он и так отец лишь формально. Может, если мы спокойно разойдемся, он будет больше ценить время, которое он будет проводить время с сыном?
А вот расстаться с дядей Мишей… который занял такое прочное положение в жизни моего сына… Принять это решение сейчас оказалось намного сложнее.
Я не сразу поняла в чем причина незаконченности последнего дня. Я перебирала в памяти все наши попытки, все дни, все ошибки. Мы исправили почти все: я нашла силы говорить с Сергеем на равных, поставила на место Алексея, выстроила границы с матерью. Но петля все не размыкалась. Значит, где-то таилась последняя, самая коварная ошибка. И потом я вдруг поняла, где.
Ошибка закралась не в злости и не в страхе. Она пряталась в самой, казалось бы, безобидной и доброй вещи — в привязанности моего сына к дяде Мише.
Я использовала его. Использовала дядю Мишу. Я так боялась, что Артем останется без отца, что позволяла им сближаться, поощряла их дружбу, и не противилась тому, что он постепенно становится для моего сына тем, кем не был Сергей.
Это было эгоистично и нечестно. И по отношению к Артему, который обманывался, заменяя истинные отношения суррогатом. И по отношению к дяде Мише, превращая его доброту в обязанность. И даже по отношению к Сергею, лишая его шанса когда-нибудь стать настоящим отцом, ведь его место было уже занято.
Осталось только претворить решение в жизнь, но я стала оттягивать. И не только из-за дяди Миши и Артема, за реакцию которого я переживала и думала, как донести до него мое решение так, чтобы оно не стало ударом.
Но и из-за самого Магдайлера… Думать об этом не хотелось. Но я не могла отрицать, что тот, кто пленил мое тело, тот, кого я считала коварным завоевателем и боялась вначале… он стал для меня самым близким человеком. Кроме Артема, конечно, но он мой сын. Я несу за него ответственность и не могу с ним говорить обо всем. А с Магдайлером могла… И знала, что не получу в ответ ни осуждения, ни критики — только понимание и поддержку. Ведь он побывал в моей шкуре. Он побыл на моем месте, побыл мной — и знает меня, как никто другой.
Но он прав, я должна отпустить. Их обоих. Двух самых важных мужчин в нашей с сыном жизни на этот момент. Чтобы строить свою собственную. Без костылей и перекладывания своих проблем на чужие плечи.
— Что собираешься делать? — последовал вопрос от моего внутреннего собеседника.
— Найти его. И поговорить. Честно. Как я не умела раньше.
Мы отправились в гараж, где дядя Миша обычно мыл машину в это время. Осенний воздух был холодным и прозрачным, он обжигал легкие, но вместе с тем и очищал их. Мы шли, и я чувствовала, как с каждым шагом моя решимость крепнет. Я не просто шла уволить человека. Я шла освободить нас всех — его, Артема, себя — от пут моей собственной трусости.
Он был там, как я и предполагала. Стоял, прислонившись к блестящему борту машины, и пил кофе из пластикового стаканчика, глядя на желтеющие кроны деревьев. Увидев нас, он удивился, но не смутился, лишь сдержанно кивнул.
— Виталина Степановна? Что-то случилось?
— Говори сама, — тихо сказал Магдайлер, и я почувствовала, как он отступает, оставляя мне полный контроль. Это был мой долг. Моя исповедь.
— Михаил, — начала я, и мой голос, мой собственный голос, прозвучал четко и спокойно. — Я пришла поговорить с вами. Как с человеком, которому я очень благодарна.
Он насторожился, почуяв важность момента.
— Я хочу поблагодарить вас за все, что вы сделали для Артема. За вашу доброту, ваше терпение, ваше внимание. В самые трудные времена вы были для него маяком. И я никогда этого не забуду.
Я сделала паузу, собираясь с мыслями. Слова давались трудно, но я должна была их сказать.
— Но я понимаю теперь, что была несправедлива. И к вам, и к сыну. Я позволяла ему привязываться к вам, потому что сама боялась остаться одной и боялась, что он останется без мужского внимания. Я использовала вашу душевную щедрость как костыль. И это было неправильно.
Дядя Миша молча смотрел на меня, и в его глазах я видела не обиду, а глубокое, взрослое понимание.
— Артем должен научиться жить в новой реальности. Без замен, без иллюзий. Его отец — Сергей. Каким бы он ни был, это его отец. И их отношения — их путь. Я же должна научиться быть для него опорой одной. Сильной и цельной. А для этого мне нужно отпустить все, что мешало мне стоять на своих ногах, даже если это было что-то хорошее.
Я протянула ему конверт.
— Мы расстаемся с вами. Но не потому, что я чем-то недовольна. Как раз наоборот. Это мой шаг к тому, чтобы стать взрослее. Здесь — расчет и премия за все эти годы. И… я очень надеюсь, что вы не исчезнете из нашей жизни совсем. Артем будет рад видеть вас просто как друга. Как дядю Мишу, а не как водителя.
Он медленно взял конверт, не глядя на него. Его лицо оставалось серьезным, но в уголках губ дрогнула теплая, грустная улыбка.
