– Семьдесят восемь при закрытии. Сожалею, старина.

– Ну и ну!

– Что, много потерял?

– Все!

Пухлый человечек покачал головой, словно говоря, что и для него жизнь – тяжкое бремя, и отвернулся.

Кросби какое-то время просидел неподвижно. Затем встал, прошел в кабинет Поттера и поднял трубку телефона:

– Вызовите Ларчмонт, номер 838.

Через секунду его соединили.

– Это дом миссис Кросби?

Ему ответил мужской голос:

– Да. Это вы, Кросби? Говорит доктор Шипмен.

– Доктор Шипмен? – В голосе Кросби внезапно послышалось беспокойство.

– Да… Я весь день пытался с вами связаться! Ситуация изменилась, и ребенок, скорее всего, появится сегодня ночью.

– Сегодня ночью?

– Да. Все в порядке. Но вам лучше было бы приехать прямо сейчас, не откладывая.

– Уже еду. До свидания!

Он повесил трубку и пошел к двери, но остановился – внезапно ему в голову пришла какая-то мысль. Он вернулся и попросил на этот раз соединить его с номером в Манхэттене.

– Донни, привет! Это Кросби.

– О, привет, старина! Ты едва не опоздал. Я как раз собрался уходить, мне надо…

– Послушай, Донни, мне нужна работа – чем скорее, тем лучше.

– Для кого?

– Для меня.

– Да что слу…

– Не важно. Потом расскажу. Есть у тебя что-нибудь?

– Уолдрон, у нас сейчас ни черта нету, разве что клерком… Быть может, на следующей…

– А сколько платят клеркам?

– Сорок… Ну, сорок пять в неделю.

– Ловлю на слове. Выхожу завтра.

– Ладно. Но, послушай, старина…

– Прости, Донни, мне надо бежать.

Помахав рукой и улыбнувшись Поттеру, Кросби торопливо вышел из брокерской конторы. На улице он вынул из кармана горсть мелочи, скептически на нее посмотрел и остановил такси.

– На Центральный вокзал, как можно быстрее! – сказал он шоферу.

III

В шесть вечера Бетти Тирл поставила на письме подпись, положила листок в конверт и написала сверху имя мужа. Она зашла к нему в комнату, подумав, положила на кровать черную подушку, а на нее – белый конверт: он не сможет не заметить его сразу же, как только войдет. Затем, окинув комнату быстрым взглядом, она вышла в холл и поднялась наверх, в детскую.

– Клара! – нежно позвала она.

– Ах, мамочка! – Клара тут же оторвалась от своего кукольного домика и засеменила к матери.

– Клара, а где Билли?

Билли тут же появился из-под кровати.

– Ты что-то мне принесла? – вежливо осведомился он.

Она рассмеялась, но ее смех внезапно оборвался; она прижала к себе обоих детей и страстно их расцеловала. В этот миг она заметила, что у нее по лицу катятся слезы, а раскрасневшиеся детские личики, прижавшиеся к ее внезапно горячим щекам, показались ей прохладными.

– Заботься о Кларе… Всегда… Билли, милый мой…

Билли ничего не понимал и немного испугался.

– Ты плачешь! – мрачно, словно обвиняя ее, сказал он.

– Да… Я знаю…

Клара несколько раз робко всхлипнула, замялась, а затем вцепилась в мать, заливаясь слезами:

– Мамочка, я плохо себя чувствую… Мне плохо!

Бетти тихо ее успокоила:

– Ну-ка, ну-ка, давай-ка перестанем плакать, Клара… И ты, и я!

Но когда она встала, собираясь уйти из комнаты, брошенный на Билли взгляд выражал молчаливую мольбу – пусть она и знала, что нечего было и надеяться, что этот взгляд запечатлеется в детском сознании.

Через полчаса, неся чемодан к стоявшему у дверей дома такси, она подняла руку к лицу, безмолвно признав тот факт, что вуаль уже не сможет скрыть ее от всего остального мира.

«Но я сделала свой выбор», – отрешенно подумала она.

Когда машина свернула за угол, она вновь заплакала, с трудом удержавшись от искушения сию же минуту сдаться и вернуться обратно.

– Боже мой! – прошептала она. – Что я делаю? Что же я делаю? Что же это я натворила?

IV

Покинув номер Сильвестра, бледный узколицый официант Джерри пошел к метрдотелю и отпросился с работы пораньше.

Он сел в вагон метро южной линии, сошел на Уильям-стрит, прошел пешком несколько кварталов и вошел в бильярдную.

Через час он вышел; в его вялых губах торчала сигарета. Он постоял на тротуаре, словно колеблясь, принимая какое-то решение, а затем отправился на восток.

Дойдя до известного ему перекрестка, он вдруг прибавил шагу, а затем так же внезапно пошел помедленнее. Казалось, он хочет пройти мимо, но какая-то неведомая магнетическая сила словно бы его притягивает – и он, сделав внезапный разворот кругом, вошел в двери дешевого ресторанчика. Это было то ли кабаре, то ли что-то китайское, где каждый вечер собиралась самая разношерстная публика.

Джерри прошел к столику в самом темном и незаметном углу. Усевшись и продемонстрировав презрение к окружавшей его обстановке – что говорило скорее о близком с ней знакомстве, нежели о его превосходстве, – он заказал стакан кларета.

Вечер начался. Толстуха за пианино выжимала последние капли веселья из избитого фокстрота, а тощий и унылый мужчина со скрипкой извлекал скудные и унылые звуки аккомпанемента. Внимание посетителей было направлено на танцовщицу в грязных чулках, густо нарумяненную, с обесцвеченными перекисью волосами; она вот-вот должна была выйти на небольшой помост, а пока что обменивалась любезностями с энергичным толстяком, сидевшим за ближайшим столиком и пытавшимся завладеть ее рукой.

Из своего угла Джерри наблюдал за этими двоими у помоста; он смотрел и смотрел, и вдруг ему показалось, что потолок исчез, стены превратились в высокие здания, а помост – в верхнюю площадку автобуса, следовавшего прохладным весенним вечером три года назад по Пятой авеню. Энергичный толстяк пропал, короткая юбка танцовщицы стала длинной, щеки ее лишились румян – и он вновь едет с ней рядом, и, как прежде, кружится голова, и высокие здания по-доброму подмигивают им огоньками с верхних этажей, а шум голосов уличной толпы баюкает их, словно колыбельная.

– Джерри, – сказала девушка с верхней площадки автобуса, – я ведь обещала, что, как только ты будешь получать семьдесят пять в неделю, я рискну и дам тебе шанс. Но, Джерри, не могу же я ждать вечно!

Прежде чем ответить, Джерри проводил взглядом несколько промелькнувших мимо табличек с названиями поперечных улиц.

– Я не понимаю, в чем дело, – сокрушенно сказал он, – мне никак не прибавляют жалованье! Мне бы только найти другую работу..

– Поторопись, Джерри, – сказала девушка. – Меня начинает тошнить от такой жизни. Если я не выйду замуж, тогда, пожалуй, пойду работать в кабаре, есть пара предложений… А может, получится и на сцену попасть…

– Держись от всего этого подальше! – торопливо произнес Джерри. – В этом не будет нужды, если ты подождешь еще месяц или два.

– Я не могу ждать вечно, Джерри, – повторила девушка. – Я устала от бедности и одиночества.

– Долго ждать не придется, – сказал Джерри, сжав кулак свободной руки. – Где-нибудь у меня обязательно получится, ты только подожди!

Но автобус стал растворяться в воздухе, вновь стал обретать очертания потолок, а шум апрельской улицы сменился пронзительным воем скрипки, ведь все это было три года тому назад, а теперь он сидел здесь.

Девушка бросила взгляд на помост, обменялась жесткой равнодушной улыбкой с унылым скрипачом, и Джерри забился подальше в свой угол, пристально глядя на нее горящими глазами.

– Теперь твои руки принадлежат всем, кто только их пожелает, – негромко и с горечью воскликнул он. – Мне не хватило силы, чтобы удержать тебя от этого… Э-э-эх, Богом клянусь, ну какой я после этого мужчина?

А девушка у двери продолжала играть с цепкими пальцами толстяка, ожидая, когда нужно будет выходить отрабатывать свой номер.

V

Сильвестр Стоктон беспокойно ворочался в своей постели. Комната, пусть и просторная, казалось, сдавливала ему грудь, а залетавший вместе с лунным светом в окно легкий ветерок, казалось, приносил с собой снаружи лишь груз забот этого мира, с которым ему завтра вновь предстоит столкнуться лицом к лицу.