Перси улыбнулся:

– Я знаю, что ты мне не поверил. Это ведь гора, понимаешь?

– Какая гора?

– Гора, на которой стоит вилла. Для горы она не так уж и велика. Однако, не считая пятидесяти футов земли и гравия на поверхности, она вся – сплошной алмаз. Цельный алмаз, одна кубическая миля, без изъянов. Да ты меня слушаешь? Эй!

Но Джон Т. Ангер уже снова спал.

III

Настало утро. Проснувшись, он сонно отметил, что комнату тут же залил плотный солнечный свет. Черные панели на одной из стен сдвинулись по невидимым рельсам, впуская в комнату день. Рядом с кроватью застыл высокий негр в белой форме.

– Добрый вечер, – пробормотал Джон, собирая вместе разбежавшиеся мысли.

– Доброе утро, сэр! Готовы принять ванну, сэр? Не нужно вставать – я перенесу вас, только расстегните пижаму, вот так. Благодарю вас, сэр.

Джон лежал, не двигаясь, пока с него снимали пижаму – это было забавно и приятно. Он подумал, что прислуживавший ему черный Гаргантюа сейчас поднимет его, как ребенка, однако ничего подобного не произошло; вместо этого кровать медленно накренилась набок, и он покатился, немного испугавшись, к стене. Однако, когда он достиг стены, драпировка на ней раздвинулась, и, проскользнув вниз по пушистому скату еще пару ярдов, он мягко шлепнулся в теплую воду.

Он посмотрел вокруг. Дорожка или скат, по которому он прибыл, медленно свернулась обратно на место. Вытолкнули его в другое помещение, и он оказался в римской ванне, и лишь голова его торчала над уровнем пола. Все стены вокруг, а также стенки и дно самой ванны, представляли собой голубой аквариум, а через хрустальную поверхность, на которой он сидел, можно было видеть отделенных от него лишь слоем стекла рыбок, плававших среди янтарных огней и даже скользящих вблизи его вытянутых пальцев, будто не замечая их. Сверху, через стекло цвета морской волны, падал солнечный свет.

– Мне показалось, сэр, что вам сегодня подойдет теплая розовая вода с мыльной пеной, сэр. А после – прохладная морская вода.

Негр стоял рядом.

– Хорошо, – согласился Джон, глуповато улыбаясь, – как скажете.

Заказывать ванну в соответствии с его собственными скудными жизненными стандартами показалось ему верхом самодовольства и ничуть не отличной идеей.

Негр нажал кнопку, пошел теплый дождь – вроде бы сверху, но на самом деле, как обнаружил Джон чуть погодя, из установленного рядом фонтанчика. Вода приобрела бледно-розовый оттенок, и из четырех миниатюрных моржовых голов, стоявших по углам ванны, в нее хлынули струи жидкого мыла. Через мгновение дюжина маленьких лопастных колес, укрепленных по бокам, вспенили смесь в лучистую радугу розовой пены, мягко окутавшей его своей приятной легкостью, то тут, то там взрываясь сияющими розовыми пузырями.

– Не включить ли кинопроектор, сэр? – почтительно предложил негр. – Сегодня можно посмотреть комедийную фильму или, если прикажете, можно заменить на что-нибудь серьезное.

– Нет, благодарю вас, – вежливо, но твердо отказался Джон.

Он наслаждался ванной и не желал, чтобы его отвлекали. Но отвлечься пришлось. Мгновение спустя он уже напряженно вслушивался в доносившиеся снаружи звуки флейты, складывавшиеся в мелодию, подобную водопаду, прохладному и зеленому, как сама комната; затем вступила звонкая флейта-пикколо, и музыка стала хрупкой, будто кружево мыльной пены, укрывавшей и нежившей его тело.

После живительно прохладной соленой и завершившей омовение пресной воды он вышел из ванны и вошел в пушистый халат; на покрытой таким же материалом кушетке в него втирали масло, спирт и травы. Потом он уселся в роскошное кресло, где его побрили и чуть подровняли ему челку.

– Мистер Перси ждет вас в гостиной, – произнес негр, когда все эти операции были закончены. – Мое имя Гигсум, сэр. Я буду прислуживать вам по утрам, мистер Ангер.

Джон вышел в залитую бодрящим солнечным светом гостиную, где его ждали завтрак и куривший в кресле Перси, которому очень шли белые домашние свободные брюки.

IV

Вот история семьи Вашингтонов, рассказанная Перси за завтраком.

Отец нынешнего мистера Вашингтона был родом из Вирджинии и происходил по прямой линии от Джорджа Вашингтона и лорда Балтимора. К концу Гражданской войны ему исполнилось двадцать пять, он дослужился до полковника, у него имелись разоренная плантация и около тысячи долларов золотом.

Фитц-Норман Калпеппер Вашингтон – именно так звали юного полковника – решил подарить поместье в Вирджинии своему младшему брату и податься на Запад. Он выбрал пару дюжин самых преданных чернокожих – которые, разумеется, боготворили его – и купил двадцать пять билетов на Запад, где он намеревался оформить на негров земельные участки и основать скотоводческое ранчо.

Он не провел в Монтане и месяца – а дело, разумеется, не ладилось – и вдруг совершил свое великое открытие. Выехав погулять, он заблудился среди холмов и, проведя день без пищи, сильно проголодался. Ружья у него с собой не оказалось, так что пришлось ему бежать за белкой, и в процессе погони он заметил, что зверек держит в пасти что-то блестящее. У входа в нору – а эта белка не была назначена судьбой утолить его голод – зверек уронил свою ношу. Присев, чтобы решить, что же теперь делать, Фитц-Норман заметил что-то сверкающее в траве рядом с ним. Спустя десять секунд он потерял аппетит и приобрел сто тысяч долларов. Белка, отказавшись удовлетворить его настойчивое желание употребить ее в пищу, подарила ему крупный и чистый алмаз.

Поздно вечером он все-таки нашел обратную дорогу в лагерь, а спустя двенадцать часов все мужчины из числа его негров уже лихорадочно раскапывали горный склон у беличьей норы. Он сказал им, что нашел жилу прозрачного кварца, и поскольку даже малюсенькие алмазы раньше доводилось видеть лишь одному-двум из всех, ему поверили безо всяких сомнений. Когда ему стал ясен масштаб открытия, он оказался в затруднительном положении. Гора была алмазом, – она вся представляла собой цельный алмаз. Он набил четыре седельные сумки блестящими образцами и на лошади отправился в Сент-Пол. Там ему удалось сбыть полдюжины самых маленьких камней; когда он показал камень побольше, ювелир упал в обморок, а Фитц-Нормана арестовали за нарушение общественного порядка. Из полицейского участка он сбежал и на поезде добрался до Нью-Йорка, где продал несколько алмазов средних размеров, получив за них около двухсот тысяч долларов золотом. Но самые большие камни он не осмелился даже показать, – Нью-Йорк он покинул, по правде говоря, очень вовремя. Среди ювелиров начался ужасный ажиотаж – не столько из-за размеров его камней, сколько из-за их появления в городе из какого-то неизвестного источника. Разошлись самые дикие слухи: говорили, что алмазные шахты открыли в горах Катскил, на побережье Нью-Джерси, на Лонг-Айленде, под площадью Вашингтона. Пригородные поезда, забитые мужчинами с кирками и лопатами, ежечасно покидали Нью-Йорк, направляясь в различные близлежащие Эльдорадо. Но к этому времени Фитц-Норман уже направлялся обратно, в Монтану.

Спустя пару недель он уже знал, что спрятанный в горе алмаз был равен по массе всем остальным известным на земле запасам алмазов. Однако его нельзя было оценить обычным способом, потому что это был один цельный алмаз, и выставление его на продажу привело бы не только к обвалу мирового рынка, но и к тому, что во всем мире не хватило бы золота, чтобы купить хотя бы десятую часть камня, ведь стоимость обычно зависит от величины и растет в арифметической прогрессии. Да и кому нужен алмаз такого размера?

Ситуация была неслыханной и тяжелой. С одной стороны, он был богатейшим человеком из всех, когда-либо живших, а с другой – да было ли у него хоть что-нибудь? Как только его секрет перестанет быть тайной, правительство пойдет на любые меры для предотвращения паники – не только на рынке золота, но и на рынке алмазов. Заявка на земельный участок будет немедленно аннулирована и будет учреждена специальная монополия.