— Как долго? — спросил Утеман.

— Две недели. Может, три.

Шварц снял пенсне, протер и надел уже прямо.

— Теперь марля. Марля не может идти через цех. Никогда. Там сера, там пыль. Отдельный цех. Отдельные люди. Женщины, с чистыми руками, в чистом. Марля стерилизуется паром до того, как режется, и после.

— Он посмотрел на меня. — Взвешивать. Каждую штуку.

— Именно, — сказал я.

Утеман молчал и слушал.

— Что еще?

— Кольцо, — сказал Шварц и постучал карандашом по чертежу Ани. — Губчатая резина у нас есть. Но резина не дышит. Войлок дышит. Пот. Сделаем оба варианта.

— Посмотрю.

— Тексты, — сказал я. — На каждой коробке должно быть написано, для чего применять можно и для чего нельзя. Особенно на стягивающих полосках и на мозольном пластыре. Эти тексты напишу я. Слово в слово, без сокращений ради места на коробке.

Утеман посмотрел на меня так, как смотрел тогда, когда я отказался делать стенки трубки тоньше.

— Тексты ваши, коробки наши. Согласен. Условия обсудим, когда будут образцы.

— Согласен.

— Тогда мы постараемся побыстрее, — сказал он и встал. — Генрих Карлович, давайте побыстрее. Доктор, вы же будете приезжать смотреть?

— Да, конечно.

— Хорошо.

Он пожал мне руку. Шварц проводил меня до лестницы, провел через цех, где пахло горячим каучуком так, что першило в горле, и на площадке спросил, сколько слоев марли я считаю правильным: четыре или шесть. Я сказал: четыре на малую, шесть на остальные. Он кивнул.

* * *

Глава 18

Записку от Николая принес на другой день мальчишка из мелочной лавки с угла Суворовского. Четвертушка серой бумаги, карандашом, с нажимом: «Приходи». Ни подписи, ни числа. Подпись тут и не требовалась.

Аня вышла в переднюю, посмотрела на бумажку в моей руке, потом на меня.

— К Николаю, — сказал я. — Ненадолго.

Она кивнула и ничего не спросила.

Николай открыл сразу, будто стоял за дверью. Кашель его, похоже, отпустил, и выглядел он лучше, чем в прошлый раз. Он запер за мной дверь, отпер шкафчик, где стоял штоф, и вынул из-за штофа сложенную бумагу. Положил на стол.

— Все прошло удачно, — сказал он. — Вчера вечером. Он ходил в трактир, к Обводному, и возвращался один, часов в десять. Брать у него было почти нечего, ну да что было, то и взяли. Кошелек с мелочью и бумагу. Чисто. Бить не пришлось, сам все отдал, только просил, чтоб не резали.

— Цел?

— Цел. Постоял, поплакал и пошел спать. Это хорошо, когда чисто. Здоровый мужик отдал деньги двум прохожим и даже не крикнул. Он и хозяину не скажет. А тебе как раз такое и нужно.

— Ты им заплатил?

— Да, как договорились.

Он сел напротив и постучал пальцем по листу.

— Читай. Я прочел. Меня не касается, но я прочел.

Я развернул.

Это был не листок, как говорил Сысоев, а два листа хорошей писчей бумаги, исписанных с обеих сторон мелким, аккуратным, почти писарским почерком, без единой помарки. Наверху стояло: «Показание Игната Лапшина». И дальше от первого лица, так, как отвечают на допросе. Только на допросе никто так складно не отвечает.

В октябре прошлого года, после Покрова, его отправили в дом графа Батурина на Английскую набережную перепаять водогрейный бак в ванной и залудить кухонную медь. Работы вышло на три дня. Впускал его старший лакей Аким, седой, а работать велел через черный ход. На второй день, около часу пополудни, он нес через коридор второго этажа снятый с бака кран и услышал за дверью барышниной комнаты мужской голос. Голос был знакомый. Накануне он видел в передней молодого человека с аптечным пакетом: высокого, черноволосого, без бороды, в сером пальто. Тот сказал горничной Глаше, что он от доктора Извекова. Через дверь молодой человек говорил барышне, что граф увезет ее за границу и что оставаться там ей нельзя. При первой возможности она должна вернуться в Петербург, к нему, а он будет ждать. Барышня плакала и отвечала «да».

Внизу второго листа, отдельно, шло, как отвечать, если спросят, почему помнит день: потому что в тот день получил расчет за первую половину работы, три рубля. И так далее.

— Ну? — спросил Николай.

— Хорошая работа, — сказал я. — Не только твоих людей. И того, кто писал.

— Это я понял. Ученый писал. Тот, кто разбирается в судейских делах. Что теперь с ней делать?

— Буду думать. С ходу тут и не скажешь. Спасибо тебе, Николай Степанович.

…Адрес у меня был со вчерашнего вечера. Корнеев прислал его с посыльным. Большой Казачий переулок, дом с аркой, третий от Гороховой, во дворе флигель, четвертый этаж, меблированная комната в квартире вдовы чиновника. Приметы: лет двадцати пяти, высокий, очень худой, лицо белое, как у больного, ходит быстро. Из конторы Стахеева выходит около пяти.

Значит, к пяти надо быть в переулке. Или даже пораньше.

Дом с аркой я нашел сразу. Обыкновенный, в четыре этажа, с лавкой в нижнем и воротами во двор. Двор колодцем, посередине сугроб, у стены поленница. Флигель в глубине, узкий, с черной лестницей, на которой было темно. Я нашел дверь с медной ручкой и дернул звонок.

Открыла женщина лет пятидесяти, в шали поверх платья, с ключами на поясе. Из-за ее плеча выглянул мальчишка и исчез.

— Валентин Львович Гривцов здесь живет?

— Здесь. — Она оглядела меня с ног до головы, как оглядывают человека, который пришел не по ее делу. — А вы кто ему будете?

— По делу. Он мне должен был бумагу составить. Прошение.

— А чего же не в контору? Он в конторе весь день сидит.

— Он передал, чтобы вечером, домой. А передавал через такого человека, который адрес едва вспомнил. Вот я и засомневался, туда ли пришел.

— Туда, туда.

Она явно подобрела.

— Это же вы ему платить будете? За прошение?

— Да.

— Вот и хорошо. Тогда я с него сегодня же непременно потребую! Второй месяц не платит. Второй месяц!

— Не может быть, — сказал я. — Он же помощник присяжного поверенного, не абы кто.

— Может, может! Вот, полюбуйтесь.

Она вынула из кармана под шалью бумажку и развернула. «Обязуюсь уплатить за наем комнаты за январь и февраль сего года двадцать четыре рубля не позднее пятнадцатого апреля. В. Гривцов». И число.

Тот же почерк. Мелкий, с наклоном, с сильным нажимом на прямых. Буква «д» с петлей вверх, как учат в гимназии и как потом никто не пишет, кроме тех, кого выучили в гимназии. «Т» в три палочки. В показании Лапшина эти буквы были такие же.

— Расписки мне пишет, — сказала вдова. — Я ему говорю: мне не расписки, мне деньги. Я вдова, у меня комнаты, а не касса. Он: на днях, на днях. И весь какой-то дерганый. То дома днем лежит, то ночью ходит. Чиновник у меня был жилец, тихий, царство ему небесное. А этот… Странный какой-то.

— Он дома?

— Нет, но скоро должен прийти. Он всегда к этому времени приходит. Передать что?

— Не надо. У меня еще дело тут рядом, я зайду через час. Вы ему пока не говорите, а то он опять уйдет куда-нибудь, а мне за ним бегать некогда.

— Не скажу, — охотно пообещала она. — Только вы уж потребуйте, чтоб он заплатил.

Я спустился, вышел через арку и встал на другой стороне переулка, у чайной, где в окне стоял самовар и никто не смотрел на улицу.

Ждать пришлось минут двадцать.

Из арки вышел высокий человек в темном пальто, в котелке, с портфелем, и пошел быстрым шагом, не глядя по сторонам. Худой, это было видно даже в пальто. Я подумал, что он идет в аптеку и не ошибся.

Аптека была на углу, с двумя шарами в окне, зеленым и красным. Он вошел. Я шагнул к окну не спеша, как подходят к витрине, и начал смотреть между шарами. Гривцов прошел в глубину, к перегородке, и оттуда появился молодой человек в халате, скорее всего помощник провизора, и они куда-то скрылись. Что происходило дальше, мне видно не было.