Судья сел, надел очки и прочел с листа.

Признать Анну Николаевну Дмитриеву виновной во вступлении в брак против решительного запрещения родителя. Подвергнуть заключению в женском монастыре православного исповедания сроком на восемь месяцев. По распоряжению Санкт-Петербургской духовной консистории местом содержания назначить Староладожский Успенский женский монастырь. Приговор может быть обжалован в мировой съезд.

Восемь месяцев. Она успела подумать только это.

Шергин встал раньше, чем судья договорил последнюю фразу.

— Защита заявляет неудовольствие на приговор. Прошу занести. Защита считает назначение наивысшего срока неправильным, в том числе ввиду несовершеннолетия осужденной и обязательных правил закона тысяча восемьсот девяносто седьмого года, которые судом не применены.

— Мотивы будут изложены в окончательной форме приговора, — сказал судья.

— Прошу до вступления приговора в законную силу оставить Анну Николаевну на свободе под поручительством.

— Поручителей в настоящее время нет. Рассматривать нечего.

Он закрыл дело.

К Анне подошел полицейский чиновник.

— Пожалуйте, сударыня. Карета внизу.

Она встала. Шергин успел сказать ей вполголоса, что будет у нее завтра, что бумага пойдет сегодня же и что ей нужно только одно: молчать и ждать. Она кивнула и прошла мимо Акима. Он поднялся, когда она проходила, как поднимался всегда, когда барышня выходила из комнаты, и держал шапку у груди. Она на него не посмотрела.

Внизу у крыльца стояла закрытая карета с решетчатым окошком в дверце. Чиновник подал руку. Анна села, дверца закрылась, и карета тронулась.

* * *

Историческая справка.

Кто-то может подумать, что ситуация нереалистична. Отец-монстр — это из фильмов ужасов. Но нет, подобные события в те времена были нередки. В Петербурге 1905 года сословный гонор значил для старой аристократии гораздо больше, чем личное счастье детей.

Вот лишь несколько примеров.

Дело графини Прасковьи Шереметевой

Прасковья, дочь одного из богатейших людей России, влюбилась в человека, которого семья считала недостаточно знатным, и тайно обвенчалась.

Брат графини, узнав о тайном браке, пришел в такое бешенство, что силой вывез сестру из Петербурга в глухое имение. Ее держали под замком, лишили связи с внешним миром и мужем. Семья использовала колоссальные связи при дворе, чтобы замять дело. Мужа запугали, а Прасковью планировали насильно постричь в монахини. Дело дошло до императора. Только вмешательство самодержца спасло женщину от монастыря.

Великий князь Михаил Александрович и Наталья Брасова

Самый громкий мезальянс начала 20 века (1912 год). Брат Николая II влюбился в Наталью Шереметьевскую (Вульферт), которая не принадлежала к царской крови (дочь московского адвоката).

Императорская семья (как «родители» в широком смысле) пришла в ужас. Николаю II доложили о тайном венчании в Вене.

Государство обрушило на них весь административный ресурс. Михаила уволили со всех военных постов, лишили званий и запретили въезд в Россию (отправили в изгнание). Над его имуществом и капиталами (исчислявшимися десятками миллионов рублей) была учреждена государственная опека. Он не мог распоряжаться собственными деньгами.

Дело Ольги Чертковой

В конце XIX века Ольга Черткова (Гудович) решила развестись со своим знатным мужем из-за невыносимой жизни и уйти к человеку, которого любила.

Муж и его влиятельная родня решили уничтожить ее социально.

Поскольку светского развода не существовало, дело решал Святейший Синод. Семья мужа подкупила свидетелей, наняла сыщиков, которые следили за каждым шагом женщины, чтобы уличить ее в прелюбодеянии. В результате Синод расторг брак, но Ольге было пожизненно запрещено вступать в новый брак (классическая епитимья Синода для виновной стороны). Кроме того, светское общество Петербурга объявило ей тотальный бойкот: перед ней закрылись двери всех салонов, с ней не здоровались.

Вот так-то!

* * *

Глава 11

* * *

Письмо пришло с утренней почтой, вместе с газетами, счетом от портнихи и приглашением на чей-то юбилей. Княгиня Гагарина отложила его в сторону, потому что почерк не узнала. Обратный адрес был ей незнаком. Тверская, дом у Таврического сада. Такого адреса она не помнила ни за кем.

Распечатала она его последним, за кофе, в очках, которые не любила и носила только дома.

'Дорогая Елизавета Сергеевна.

Пишу вам из Петербурга. Я здесь только что появилась и не писала раньше, потому что не хотела писать «жива, здорова» без адреса. Теперь адрес есть, и он в конце письма.

Сначала о том, что вы, вероятно, уже знаете, но я хочу, чтобы вы знали это от меня. В Чите я не осталась. Про санитарный поезд я написала вам неправду: он ходил к фронту, за ранеными, и я ездила с ним. Вы велели: Чита и точка. Я не послушалась. Мне не стыдно за поезд, но стыдно, что я вам солгала. Простите.

Зимой я заболела. Заражение крови от укола булавкой на перевязке, глупее не придумаешь. Меня сняли с поезда в Харбине без памяти, и врачи в госпитале не обещали мне и трех дней. Спас меня Вадим Александрович Дмитриев. Тот самый доктор, который уже спасал меня в Петербурге, когда я лежала на Английской набережной и все считали, что я умираю от последствий воспаления легких. Он служил хирургом в том госпитале, куда меня привезли. Я не знала, что он там. Он не знал, что я еду. Оказывается, так бывает не только в романах.

Когда я пришла в себя, я сказала ему, что хочу быть его женой, и мы обвенчались там же, в госпитале, при священнике и врачах. Разрешения родителей я не просила, потому что его бы не дали, а ждать четыре года я не собиралась. Об этом я не жалею и жалеть не буду.

Теперь о том, как мы живем. Вадим Александрович уволился из Красного Креста и выходит на службу в городскую лечебницу на Тверской, где служил до войны. Квартира у нас рядом, в новом доме с башней на углу, у Таврического сада, третий этаж. Она большая и светлая, столовая на восток, и мебель я выбирала сама, чего не делала никогда в жизни. Деньги есть. Не такие, как у папы, ковров у нас нет и лакеев тоже, но нам хватает, и я впервые знаю, откуда деньги берутся. Я веду записи мужа и помогаю ему в лаборатории. Я счастлива, Елизавета Сергеевна. Написала это слово и проверила, не преувеличила ли. Нет.

Я была бы несказанно рада, если бы вы когда-нибудь приехали к нам. Не отговаривать, теперь поздно. Просто посмотреть, что вышло из вашей дуры.

Любящая вас Анна Дмитриева'.

Княгиня прочла письмо дважды, второй раз медленнее, и положила на стол. Сняла очки. Слез не было. Все, кто ее знал, сказали бы, что она не плачет вообще, и это была правда, но правда о привычке, а не о том, что она чувствовала. С минуту она сидела, глядя в окно. Потом повернулась к столику у стены, где в темной рамке стояла фотография: князь, в мундире, с усами, снятый за несколько лет до смерти.

— Вот как бывает, — сказала она фотографии. — Сама выбрала, сама поехала, сама вышла. А у нас с тобой вышло иначе.

Князь смотрел так, как смотрят с фотографий, и не возражал.

Ответ она написала тут же, за тем же столом, не откладывая. Написала коротко, потому что длинно не умела: что Анна Николаевна дура и всегда была дурой, что она, княгиня, приедет в четверг к четырем часам, и чтобы муж был дома, она желает на него посмотреть. Подписалась как всегда. Заклеила конверт и позвонила.

Вошла Марфа, горничная, служившая у нее десять лет, полная, в наколке, с лицом, на котором все, что она думала, было написано крупно и разборчиво.