— Какъ жаль, что васъ уже не было, когда у меня родился ребенокъ, — вамъ пришлось бы и для него выбрать имя!

— У васъ ребенокъ? Да развѣ вы замужемъ?

— Уже 13 лѣтъ!..

— Какъ васъ крестили? Вы это хотите сказать?

— Нѣтъ не крестили, а вѣнчали! Вотъ этотъ мальчикъ — мой сынъ!

— Но вѣдь это совершенно невѣроятно… почти невѣроятно? Простите великодушно за нескромный, быть можетъ, вопросъ, — я хотѣлъ бы спросить: развѣ вамъ больше 18 лѣтъ?

— Въ день шторма, о которомъ мы вспоминали, мнѣ было ровно 19 лѣтъ, — это былъ день моего рожденія!

Но отъ этого я не сталъ умнѣе, такъ какъ все-таки не зналъ, когда былъ этотъ самый штормъ.

Я соображалъ, чтобы такое сказать совсѣмъ безопасное, дабы, съ одной стороны, подержать разговоръ, а съ другой — сдѣлать менѣе замѣтными прорѣхи въ моихъ воспоминаніяхъ. Но мнѣ не приходило въ голову ничего вполнѣ безопаснаго въ данномъ моемъ положеніи. Если бы я сказалъ: „Вы нисколько не измѣнились съ тѣхъ поръ“, это могло быть очевидно рискованнымъ; скажи я наоборотъ: „вы теперь выглядите гораздо лучше“, — и это тоже. Я уже было рѣшилъ перейти на тему о погодѣ, но землячка опередила меня, воскликнувъ:

— Какъ мнѣ было пріятно вспомнить о миломъ старомъ прошломъ! А вамъ?

Я съ чувствомъ подтвердилъ:

— О, безъ сомнѣнія! Подобныхъ полчаса я никогда не переживалъ! и, по справедливости, могъ бы добавить: „я охотнѣе согласился бы, чтобы съ меня, съ живого, содрали кожу, чѣмъ пережить это еще одинъ разъ!“ Я отъ всего сердца былъ ей признателенъ, чувствуя, что этимъ заканчивается моя пытка, и думалъ уже ретироваться, какъ вдругъ она сказала:

— Вотъ одного только я не могу понять…

— Что такое?

— Относительно имени умершаго ребенка? Какъ вы его назвали?

Я этого не ожидалъ: я забылъ имя ребенка; не могъ же я предполагать, чтобы оно мнѣ еще когда-нибудь понадобилось. Но, не давая замѣтить этого, я отвѣтилъ:

— Джонъ-Вильямъ!

Мальчикъ, сидѣвшій рядомъ, поправилъ мою ошибку:

— Нѣтъ, Томасъ-Генрихъ!

Я поблагодарилъ его и сказалъ:

— Ахъ, да, да! Я перепуталъ его съ другимъ ребенкомъ. Дѣйствительно, бѣднаго малютку звали Томъ-Генри: Томъ ги… гм… въ честь великаго Томаса Карлея, а Генри… гм… гм… въ честь Генриха VIII… Родителямъ очень нравились эти оба имени…

— Тѣмъ удивительнѣе все это! — промолвила моя прекрасная собесѣдница.

— Почему?

— Потому что, вспоминая объ этомъ ребенкѣ, родители всегда называли его — Амалія-Сусанна!

Наступилъ очевидный конецъ; я плотно сжалъ губы и рѣшилъ молчать какъ убитый. Продолжая выпутываться, мнѣ пришлось бы лгать все больше и больше, а это уже мнѣ надоѣло. Я сидѣлъ, не издавая ни единаго звука, медленно поджариваясь на огнѣ собственнаго позора!

Вдругъ моя собесѣдница весело разсмѣялась и сказала:

— Наши воспоминанія о миломъ прошломъ доставили гораздо больше удовольствія мнѣ, чѣмъ вамъ! Я сразу же догадалась, что вы хотите представиться, будто обознались во мнѣ и, огорошивъ васъ комплиментомъ, тогда же рѣшила наказать васъ за это, — что, кажется, и удалось вполнѣ. Мнѣ было очень пріятно познакомиться, при вашемъ посредствѣ, съ Томомъ, Георгомъ и Дарлеемъ, о которыхъ до тѣхъ поръ я никогда ничего не слыхала. Если умѣть правильно начать, то отъ васъ можно узнать цѣлую массу всякихъ. новостей. Мэри и штурмъ, унесшій въ море переднія шлюпки, — это дѣйствительные факты, все остальное — область фантазіи. Мэри — моя сестра, ея полное имя — Марія Х. Ну, теперь вы знаете кто я?

— Да, теперь явасъ припомнилъ! Вы остались такой же жестокой, какой были и 13 лѣтъ назадъ на пароходѣ, иначе вы не наказали бы меня такъ чувствительно. Вы не измѣнились ни сердцемъ, ни внѣшностью. Вы выглядите также молодо, какъ и тогда, а ваша не блекнущая красота носила достойную копію въ этомъ прелестномъ мальчикѣ! и, если эти слова мои васъ хоть немножко тронутъ, то заключите миръ: я признаю себя разбитымъ и побѣжденнымъ!

Въ этомъ смыслѣ и ратификованъ былъ миръ, тутъ же приведенный въ исполненіе.

Вернувшись къ Гаррису, я сказалъ:- Вотъ видишь, что могутъ сдѣлать талантъ и ловкость!

— Едва-ли! Я вижу только то, на что способны колоссальная невѣжливость и глупость! Чтобы человѣкъ, не потерявшій всѣ свои пять чувствъ, сталъ приставать такимъ манеромъ къ совершенно незнакомымъ ему людямъ и надоѣдать имъ цѣлыхъ полчаса своимъ разговоромъ, — это… это — нѣчто такое, подобнаго чему я никогда не видѣлъ! Но что ты имъ говорилъ?

— Ничего неприличнаго! Во-первыхъ, я спросилъ дѣвушку, какъ ее зовутъ!

— Честное слово, — это на тебя похоже! Ты въ состояніи выкинуть такую штуку! Я, конечно, поступилъ не умно… Но вѣдь не могъ же я предполагать, что ты дѣйствительно отправишься туда и разыграешь изъ себя такого болвана. Я совсѣмъ забылъ объ этихъ твоихъ спеціальныхъ способностяхъ! Что могутъ теперь подумать о насъ эти незнакомцы! Но какъ же ты это спросилъ? въ какой формѣ? Надѣюсь, ты все-таки постарался, какъ-нибудь объяснить…

— Нѣтъ, я просто сказалъ: мой другъ и я очень хотѣли бы узнать, какъ васъ зовутъ, если вы не имѣете ничего противъ этого….

— Это чортъ знаетъ, что такое! Ты выбралъ удивительно элегантную форму, дѣлающую тебѣ честь, и я въ особенности благодаренъ тебѣ за то, что ты впуталъ и меня! Ну, а что же она?

— Ровно ничего. Она просто сказала, какъ ее зовутъ.

— Неужели? И даже не удивилась?

— Нѣтъ, немножко какъ будто бы… Можетъ быть, это было и удивленіе, но мнѣ показалось, что это скорѣй радость…

— Да, вѣроятно… Совершенно естественно, это была радость! Какъ же ей было не обрадоваться, услышавъ такой вопросъ отъ совершенно незнакомаго человѣка! Что же ты сдѣлалъ дальше!

— Я протянулъ ей руку, а она пожала ее.

— Я видѣлъ это, хотя и не вѣрилъ своимъ глазамъ! А ея сосѣдъ не предупредилъ тебя о своемъ намѣреніи немедленно свернуть тебѣ шею?

— Нѣтъ, мнѣ показалось, что они всѣ были очень рады со мной познакомиться…

— Это навѣрное такъ и было!.. Они, вѣроятно, думали про себя: вотъ человѣкъ, котораго показывали въ какомъ-нибудь музеѣ и который убѣжалъ оттуда, — попробуемъ развлечься этимъ манекеномъ! Другого объясненія ихъ кротости быть не можетъ… Ты сѣлъ… Тебя, конечно, пригласили сдѣлать это?

— Нѣтъ, я подумалъ, что они просто забыли пригласить…

— Ты обладаешь замѣчательно вѣрнымъ инстинктомъ. Что же ты дѣлалъ потомъ? о чемъ ты разговаривалъ?

— Я спросилъ дѣвушку: сколько ей лѣтъ?

— Нѣтъ, дѣйствительно, твоя деликатность выше всякой похвалы! Ну, дальше, дальше… Не обращай пожалуйста вниманія на мою скорбную физіономію, я всегда такъ выгляжу, когда въ душѣ чему-нибудь особенно глубоко радуюсь! Разсказывай дальше!.. Она отвѣтила тебѣ о своемъ возрастѣ?

— Да, и потомъ разсказала мнѣ о своей матери, о своей бабушкѣ, о всѣхъ остальныхъ родственникахъ и, наконецъ, о самой себѣ.

— Сама — о самой себѣ?

— Нѣтъ, не совсѣмъ такъ. Я спрашивалъ, а она отвѣчала.

— Это божественно! Можетъ быть, ты освѣдомился объ ея политическихъ убѣжденіяхъ?

— Разумѣется, — она демократка, а ея мужъ — республиканецъ.

— Ея мужъ! Развѣ этотъ ребенокъ замужемъ?

— Она совсѣмъ не ребенокъ; она давно замужемъ, а господинъ, который сидитъ съ ней рядомъ, — ея мужъ.

— У ней есть дѣти?

— Понятно! Семь съ половиной!

— Что за чепуха!

— Нисколько, это — сущая истина. Она мнѣ сама сказала.

— Но какъ же… семь съ половиной… при чемъ тутъ половина?

— Это отъ перваго брака… Пасынокъ всегда считается за половину.

— Отъ перваго брака? Развѣ она уже была замужемъ?

— Еще бы! три раза, это ея четвертый мужъ.

— Не вѣрю ни одному слову! невозможность очевидна. Этотъ мальчикъ ея братъ?

— Нѣтъ, это ея самый младшій сынъ. Онъ моложе, чѣмъ выглядитъ: ему всего 11 1/2 лѣтъ.

— Все это положительно абсурдъ! А впрочемъ, дѣло представляется совершенно яснымъ: они сразу поняли, кого имѣютъ передъ собою, и дурачили тебя для собственнаго развлеченія. Я очень радъ, что остался въ сторонѣ во всей этой комедіи; по крайней мѣрѣ, они не имѣютъ основаній предполагать, что оба мы изъ одного и того же тѣста. Они еще долго пробудутъ здѣсь?