В зале по рядам прошел шум. Его перекрыл громкий голос Омароглу:
— Мне кажется, что не ты сейчас здесь говорил, Ильяс-киши. Что с тобой случилось? Ты же мне еще вчера проходу не давал с этим виноградом…
— А я считаю, Ильяс прав, — крикнул, поднявшись, Иса. — Только все наоборот — надо как раз-таки засадить те поля, где сейчас овощи. А на сухой земле ничего не вырастет — мертвая!
Встал с места Агамейти:
— Ты, председатель, посади в своем дворе хоть одну лозу и посмотри, какое это мучение — получить с нее урожай. Прямо тебе скажу: лично я не стану ломать спину на колхозных виноградниках.
Поднялся Ибрагим:
— Я в жизни не выступал на собраниях и сейчас бы не стал, но больше молчать не могу, хотя и обещал одному своему фронтовому другу молчать. Эти, — Ибрагим показал на Ису и Агамейти, — боятся вот чего: для того, чтобы засадить мертвые земли, нужно водопровод тянуть как раз от того места, где старый паром. А им без парома придется закрыть свою торговлю — у нового моста через пост ГАИ мышь не проскочит.
— Ложь! — в бешенстве вскричал Иса. — И с таким человеком я в одном окопе гнил!
— Уж про торговлю молчи! — вскочил Агамейти. — Один ты на базаре торчишь с утра до вечера!
Ибрагим махнул рукой и сел.
С первого ряда поднялся седобородый Гулам, один из самых старых жителей села:
— Послушайте меня, люди. В следующем году наводнение будет, ибо у этой реки закон есть такой — каждые сто лет выходить из берегов. Нужно сажать на тех землях, о которых Ильяс говорит, — они далеко от воды. А старые поля затопит…
Зал зашумел. Ильяс-киши был внешне спокоен.
— А ну, тихо! — тяжело хлопнул ладонью по столу Омароглу. И зал стих. Председатель обратился к Ильясу: — Ну что, нравится? Чего ты хочешь, Ильяс-киши, что ты вечно гребешь против течения?
— А по течению грести и не надо — вода сама несет, — ответил ему Ильяс и повернулся к залу: — Тут Агамейти говорил, что виноград спину ломать заставляет. Это неправда. Виноград выпрямляет человека — за ним не надо нагибаться к земле… Но надо засадить сначала только пустые земли, не трогать табак и овощи. Новая лоза урожаи приносит только на пятый год. Чем же вы детей эти четыре года кормить будете, если сейчас все земли уйдут под виноград?
Зал молчал.
— Есть директива в ближайшее же время засадить виноградом две тысячи гектаров. И это только начальный этап, — сказал Омароглу.
— Директивы тоже люди придумывают, председатель; — обронил Ильяс. — Значит, надо ехать куда надо, объяснить… И еще: меня тревожат слова Гулама-бабы. Если придет наводнение, горя надолго хватит.
А люди все молчали.
И Ильяс-киши не сказал больше ни слова, сошел со сцены и направился к выходу.
Салман нагнулся к сидящему рядом Исе, тихо сказал:
— Слушай, пора уже механика из села убирать. Что-то он уже долго здесь живет. А мне эти их планы насчет насосной не нравятся все больше и больше.
Иса тревожно глянул на него:
— Только не так, как ты хочешь. Салман, очень прошу тебя, имя Ильяса пачкать нельзя.
— Ка-кой ты хитрый, — протянул Салман. — Не ты ли сам мысль подал? Забыл, может: «Дочь Ильяса вместе видели…» А теперь имя пачкать нельзя?
— Твоя правда: подлец я! — горько сказал Иса. — Потому и товарищ у меня такой, как ты…
В шашлычную вошли Салман, шофер Керим и Агамейти.
К ним подошел шашлычник:
— Добрый день. Садитесь вот сюда, хорошая баранина есть. Или, хотите, курицу пожарю?
Они сели за стол. Шашлычник принес хлеб, зелень, большую запотевшую бутылку водки, полдюжины пива.
Оживленно разговаривая, Ильяс-киши и Эмин шли по улице. Керим, понаблюдав за ними в окно, вдруг произнес на всю шашлычную:
— Да-а, времена сильно изменились, если отцы так любезничают с игрунами своих дочерей. Вы только посмотрите на них. Такого позора в этом селе еще не было!
Эмин пошел в шашлычную, поздоровался со всеми. Ему никто не ответил. Он с удивлением отметил настороженные взгляды людей, сел за свободный столик и сделал шашлычнику знак, чтобы тот подошел. Шашлычник демонстративно повернулся к нему спиной.
— Странные дела в пашей деревне творятся с недавних пор, — громко сказал, не поворачивая головы, Керим. — Молодчик из Баку на глазах у всех сбивает с пути замужнюю женщину, чем-то, видимо, умаслив ее отца, а придя в шашлычную, требует, чтобы его обслужили в ту же секунду.
Это слышали все.
Эмин посидел, побарабанил пальцами по столу, раздумывая, потом медленно поднялся.
Он подошел, окинул взглядом стол, заставленный едой и выпивкой. Трое повернули к нему головы, смотрели настороженно и выжидающе.
— Вот ты, — обратился Эмин к Кериму. — Я тебя очень прошу таких слов больше не говорить.
— Иди отсюда, щенок, пока я не рассердился, — процедил Керим.
— А ты рассердись, — тоже тихо посоветовал Эмин. — Только сначала на ноги поднимись — ее могу же я сидячего бить.
Тогда Керим, что-то хрипло вскрикнув, вскочил и кинулся на Эмиеа.
Эмин ушел корпусом чуть влево и прямым правым наискосок встретил Керима в челюсть. Тот рухнул, боком медленно перевалился на спину.
Вскочил Агамейти. С маху наткнулся животом на стремительно выброшенную навстречу ногу Эмина и, застонав, согнулся вдвое.
Салман не шелохнулся, спокойно наблюдая всю сцену.
Тишина в шашлычной стояла мертвая. Выходя, Эмин сказал Салману:
— Напомни им потом о моей просьбе. И сам не забудь, ладно?
Едва убрали со старых полей овощи и табак, работа развернулась вовсю.
Ежедневно приезжали десятки машин с платформами, груженными железобетонными стойками для подъема лозы на шпалеры.
Сгружали мешки с удобрениями. На полях дотемна трудилась техника. Несколько раз приезжал корреспондент из районной газеты, фотографировал людей за работой, брал интервью…
Однажды к нему подошел Ибрагим.
— Слушай, парень, зря ты раздуваешь в газете вот это все, — он повел рукой кругом. — Мы еще наплачемся с этими полями. Не отсюда начинать надо было…
— Знаете, уважаемый, в постановлении о винограде как раз и сказано, что, принимая решение засаживать новые земли, в каждом конкретном случае нужно исходить из местных условий и возможностей. Вы сами должны были решать, где сажать. Что же вы не отстаивали свою правоту, если уверены в пей?
— Мы-то отстаивали, да одной рукой в ладоши не захлопаешь, — вздохнул Ибрагим.
О сухой, изрезанной трещинами целине за селом снова все забыли. Здесь шустрили ящерицы, ветер с реки срывал и гонял клубки сухой колючки…
И вновь шагал по этой мертвой земле Ильяс-киши, разминал комки земли, о чем-то сам с собой разговаривал…
Когда Ильяс-киши вошел в кабинет Омароглу, тот разговаривал по телефону:
— Да-да, получили все, получили, говорю! А когда бы я успел разгрузить — людей не хватает! — Он выслушал собеседника на том конце провода, обиженно воскликнул: — Да люди и так от зари до зари работают, что ж им, вообще не спать? А? Ладно, стараемся, стараемся… — Он бросил трубку.
— Что, сынок, директиву выполняешь? — негромко и с улыбкой спросил Ильяс-киши с порога. — А где же ты людей возьмешь следующей весной, когда сразу па двух тысячах гектаров виноградники придется обрабатывать?
— А ты вроде бы радуешься, что трудно, а? — зло сощурился Омароглу.
— Не болтан глупости! — строго сказал Ильяс-киши. — А про сухие земли опять на сто лет забыли, так?
— Ты же знаешь, поливать их по-прежнему нечем. Но я обещаю, что мы займемся ими, как только пройдет горячка.
— Насосную мы все-таки поставим, председатель. А горячка, боюсь, пе скоро пройдет, она только начинается. Ты прошлый раз так и не ответил, чем люди жить будут целых четыре года. А ведь они бедствовать будут, сынок. Конечно, прокормятся, и к трудностям крестьянин с детства привычный. Но зачем их самим создавать, эти трудности? Через четыре года мы бы получили деньги с дикой земли и спокойно перешли бы на старые земли.
