Она прикусывает нижнюю губу, а затем кивает.

— Если только Бреккан не будет мешаться…

— Мы закинем его в библиотеку.

Эдриан будет в восторге.

— Договорились. — Она ухмыляется. — Заметано.

То, с каким облегчением она улыбнулась, не выходит у меня из головы большую часть пути обратно в дом. В этом было что-то невероятно теплое по сравнению с холодом остального, одинокого дня. Но как только я дохожу до моста, мои мысли снова возвращаются к Инквизитору. Его рука на моей. Взгляд, которым он окинул меня перед уходом. То, что он заметил, что мое тело сдает… и не позволил этому случиться.

А теперь он отправился расследовать очередное убийство, покинув безопасные границы Веннаро. Единственного региона, который за последние месяцы не затронули собиратели сердец. От этого осознания внутри все обрывается, пуская по телу волны тревоги.

Ленора встречает меня у дверей, хлопоча и помогая снять верхнюю одежду. Я не сопротивляюсь, мои руки слишком устали и даже не могут справиться с пуговицами. Когда я предупреждаю ее о появлении еще одного, не слишком крупного, гостя на Двенадцатидневье, она цокает языком, заявляя, что мне не нужно было даже спрашивать, а затем впихивает в мои ледяные пальцы тарелку печенья, щедро смазанного маслом и вареньем, и отправляет отдыхать.

Но я иду в библиотеку.

Как только я переступаю ее порог, над перилами верхнего яруса появляется голова Эдриана.

— Надеюсь, на этом печенье нет джема.

— И вам доброе утро.

Я уплетаю половину печенья, проглатывая его в два укуса, пока он спускается по винтовой лестнице. К тому моменту, как он доходит до первого этажа, я уже ставлю тарелку на стол, на безопасном расстоянии от его драгоценных книг.

Он хмыкает, но не приказывает мне тут же уйти.

— Нам сегодня доставили Цивикус? — спрашиваю я.

— Он вон там… — он машет рукой в сторону кресел у камина, затем оглядывается и хмурится. — Скорее всего, Талиесин его где-то стащил.

По тону его голоса ясно: если бы мы все жили по его воле, это считалось бы преступлением, караемым смертной казнью.

Он садится за стол, придвигая к себе гигантскую стопку бумаг и дневников в кожаных переплетах.

— А зачем он тебе нужен? — спрашивает он, зарываясь в работу.

— Инквизитор уехал в Ардермар. — От этих слов у меня сжимается сердце.

Я пытаюсь стряхнуть это чувство, но оно остается, хотя я знаю, что он может за себя постоять. Он доказывает это каждый день, надирая мне задницу на тренировках.

— Паршивое дело, — бормочет Эдриан. — Такое же скверное, как и в Дамалисе.

Вот тебе и стряхнула.

Я хмурюсь.

— И почему же?

Эдриан пробегает глазами свои записи, отвечая рассеянно:

— Они не забрали рудименты потомка.

Это совсем не то, что я ожидала услышать.

— Что?

Это нелогично: зачем собирателю сердец оставлять их?

— Разве потомок может убить другого потомка и при этом не забрать его рудименты? — удивленно спрашиваю я.

— Так не должно быть. Сила обычно просто… переходит. Узоры исчезают с побежденного и сами собой проступают на коже победителя. У последнего тела все рудименты остались при нем.

Что-то подсказывает мне, что он пытается оградить меня от подробностей того, как происходит этот процесс. Учитывая, что это связано с вырезанием сердец, я не требую деталей.

Он откидывается на спинку стула, стягивает очки и трет переносицу.

— Но это уже второй раз, когда рудименты остаются нетронутыми.

— Второй? — мой голос подскакивает.

— В Дамалисе было то же самое, — мрачно говорит он. — Мы думали, может, это случайность. Может, совпадение. Просто…

— Какой-то ублюдок вырезает людям сердца ради забавы? — это кажется маловероятным. — Или вы думаете, что на потомков охотится смертный? Может, кто-то из ордена Мариус?

Эдриан выглядывает из-под руки, которой массирует лоб.

— Ты совершенно не помогаешь моей головной боли.

— А ты моей, — кисло отзываюсь я. Вот только у меня болит не голова.

— Да, но я пытаюсь понять, почему это происходит. — он тычет указательным пальцем в ближайший из своих исследовательских листов. — Потому что, если бы это был просто потомок-отступник или даже смертный, в этой схеме был бы смысл. Но его нет. О потомках знают только рыцари и те, кто выше по рангу или титулу. Поэтому Инквизитор уверен, что это не кто-то из его людей. — Он снова стучит по странице, словно зная, что ответы скрыты где-то там. — Вот почему я вернулся к этому.

— А это у нас что? — спрашиваю я, разглядывая бардак на столе.

— Арс Астра. — Он произносит это так, словно называет имя старого врага. — Искаженная ноктиметрия ордена Равенелла. Их темные труды. Незавершенные, но все равно та еще заноза в заднице.

Кожа над моей меткой покрывается мурашками.

— Темные труды?

Он коротко кивает.

— Тут есть один отрывок, который постоянно повторяется. — он перелистывает страницу и читает усталым голосом: — «Наше темное творение, выкованное в пламени, дабы бросить вызов самим Звездам. Огненный сосуд, дабы освободить неугасимое пламя и создать корону исконной магии».

Я жду, что он продолжит, объяснит, что это значит, но он молчит.

— Ну, это вообще ничего не объясняет.

Его губы кривятся.

— Нет. Не объясняет.

— Освободить от чего?

Неудивительно, что он не в духе, если все, чем он занимался — это пытался найти ответы на дерьмовые загадки.

— В том-то и проблема. Понятия не имею. — Он откидывается на спинку стула, чтобы протереть очки, и опять тянется к одному из дневников в толстом переплете. — Но этот текст называет этот сосуд ревелло.

— Ревелло, — повторяю я, скорее ради моральной поддержки, в которой он явно нуждается больше, чем в понимании мной текста. — И что это?

С шумом выдохнув, он пожимает плечами.

— Это может быть предмет. Ритуал. Возможно, даже человек. — Он проводит рукой по подбородку. — В ордене Равенелла обожали загадки и ненавидели разгадки. — Он снова шепотом проклинает это имя, прежде чем спохватывается и морщится. — Прости.

— Это я должна просить у тебя прощения. — Я вздыхаю. — Хотела бы я быть более полезной.

Он отмахивается.

— Приятно уже то, что есть с кем это обсудить. Пока Инквизитор мотается в поисках этой проклятой штуковины, чем бы она ни была. Это уже полезно.

Мой желудок делает кульбит.

— Он пытается найти ее?

— Разумеется. — Эдриан поднимает взгляд. — Это может оказаться тем, что положит конец циклу. Полагаю, это был инструмент, предназначенный для предотвращения ярости, для освобождения потомков от этой ярости.

Инквизитор верит, что это ревелло может остановить цикл… и он пытается его найти. В груди раздувается шар надежды. Если есть способ остановить цикл, то какая разница, что я какой-то там мифический предвестник? Может, я смогу вернуться домой? Но тут мне в голову приходит другая мысль…

Я прищуриваюсь.

— Если орден Равенелл занимался именно этим, зачем Звездам их за это уничтожать?

— Я не знаю, — признается он. — Думаю, мы все поймем, когда найдем ревелло.

— Но вы не знаете, что это такое?

— Нет, — мрачно отвечает он, указывая на иллюстрацию в одной из открытых книг. — Я все надеюсь найти его изображение.

Вот почему Инквизитор в тот день в Уинтуре просматривал запрещенные книги.

— А когда найдете?

— Если орден Равенелла был близок к цели, когда их… — На его лице мелькает болезненное выражение, но он продолжает: — Все, что мы нашли, указывает на то, что ключ к их трудам — это ревелло. Если мы сможем найти его или воссоздать…

Он замолкает, но его взгляд обращается к моему воротнику, словно он видит ворона, выжженного под ним на моей коже.

— Я не из ордена Равенелла, — напоминаю я ему.

— Звезды наделили тебя этой меткой. Возможно, ты сможешь помочь. — Он вздыхает и тянется за очередным листом бумаги. — Но не раньше, чем эта проклятая штука окажется у нас в руках.