Я не остановлюсь сейчас.

Но губы Инквизитора растягиваются в улыбке. Той самой, от которой мое сердце замирает по совершенно неправильным причинам. Той самой, которая заставляет меня желать, чтобы он отвел меня внутрь и преподал мне совсем другой урок…

— Только попробуй, — произносит он тоном человека, вычеркивающего имена из списка, — И я снизойду до того, чтобы лично объяснить им их варианты.

Это мигом выводит меня из секундного оцепенения.

— Их варианты? — мой голос повышается.

Как он умудряется каждый день находить новые уникальные способы выводить меня из себя?

— Ты правда думаешь, что Талиесин или Вессика…

— Да, думаю, — обрывает он меня.

— Ты даже не дал мне закончить вопрос. — Я стискиваю зубы, пытаясь найти силы поднять меч, чтобы доказать его неправоту.

— Потому что в этом не было необходимости, — говорит он. Его челюсти сжимаются, как всегда, когда он раздражен.

В частности, раздражен мной.

Но когда он наконец продолжает, его тон становится мягче.

— Ты не можешь выкладываться так каждый день. Возьми пару дней на отдых…

— Дней? — слово вырывается из меня.

Я не могу позволить себе столько времени ничего не делать, не тогда, когда я должна была начать все это месяцы назад, не тогда, когда каждый мой вздох напоминает мне о том, что я этого не сделала.

— Дней, — твердо повторяет он. — Отдохни. Сходи в бани.

— Абсолютно, блядь, исключено! — что-то дрожит в моем голосе, что-то, готовое треснуть. Сломаться.

— Всем будет плевать, — бормочет он, делая шаг ближе.

Он тянется к моему мечу, но я мертвой хваткой вцепляюсь в него, отказываясь отпускать. Его ладонь накрывает мою, и на этот раз именно он не собирается отпускать. Не то чтобы я пыталась вырваться.

— Они ничего не скажут о метке ворона.

— Им и не нужно ничего говорить.

Правда с трудом проталкивается сквозь ком в горле. Я моргаю, сдерживая подступающие слезы. Я не буду плакать перед ним. Он и так считает меня сломленной.

— Дело в том, как они будут на меня смотреть.

— И что? — он приподнимает бровь, и делает еще один шаг ко мне.

Еще один, и между нами вообще не останется свободного места.

— Почему бы тебе самому не пойти в бани? — спрашиваю я, не в силах отвести от него взгляд, несмотря ни на что.

— Это другое. — Мускул играет на его скуле, и мой взгляд скользит туда, к легкой щетине, оттеняющей сильную линию его челюсти.

Сегодня он не брился. Обычно это означает, что он не спал.

— Для меня нет. — Это звучит чуть громче шепота. Часть меня все еще стыдится того, что меня это волнует. Что я не научилась жить со своим правом по рождению. Я даже не пыталась. — В прошлый раз, когда кто-то увидел метку… все закончилось не очень хорошо.

Он слегка морщится, словно мои слова вонзились в него и застряли, как кончик моего меча в земле.

— Арден…

Но я качаю головой, и одинокая слеза скатывается по моей щеке. Я такая, блядь, слабая.

— Когда они… В ту ночь… — я зажмуриваюсь, пытаясь сдержать остальные слезы. — Я вижу их лица, когда закрываю глаза. Я не могу… Пока не могу.

Может быть, когда-нибудь я перестану прятаться. Я должна в это верить. Должна верить, что вся моя жизнь не сведется к непостоянным прихотям Звезд. Потому что если я перестану в это верить, то, боюсь, больше никогда ни во что не поверю.

Пальцы Инквизитора обхватывают мои, его тело смещается ровно настолько, чтобы у меня перехватило дыхание. Он замирает, и я открываю глаза, обнаружив, что он ведет безмолвную войну с самим собой. Из тех, что не оставляют после себя выжженной земли.

Битва, бушующая в его глазах, заставляет все внутри меня сжаться от чувства, которое я отказываюсь назвать. Он открывает рот, и из него вырывается рваный вздох, его пухлые губы приоткрываются, словно он уже проигрывает спор с самим собой.

И я не могу отвести взгляд… даже если следовало бы.

Потому что он смотрит на меня так, словно ему не все равно. Не как на свою ответственность. Или свой долг. А как на кого-то, кто имеет для него значение. Жар скручивается где-то внизу, предательски и низко, и я ненавижу себя еще больше за то, как отчаянно мне хочется поддаться его хватке, и посмотреть, что будет, если один из нас уступит.

Если я уступлю.

Соблазн. Вот как он это назвал. В ту ночь я этого не поняла. А теперь?

Теперь понимаю. Понимаю, каково это — желать чего-то, даже несмотря на то, что твоя каждая частичка знает, что это неправильно. Бороться с собой, чтобы сдержаться, когда мои пальцы так и рвутся переплестись с его.

Его свободная рука тянется к моему бедру, но он медлит. Рука замирает так близко, что, клянусь, я почти чувствую его прикосновение. И так далеко, что мне хочется умолять его снова доказать, что он реален. Прямо как в ту ночь, когда он вошел в мою комнату и собрал крошечную часть меня воедино. Даже если тогда я не могла ему в этом признаться.

Даже если не признаюсь и сейчас.

И я почему-то знаю, что мы будем продолжать это делать. Продолжать осторожно ходить у самой черты. Продолжать ждать, что ее переступит другой. Мы оба застряли в бесконечном цикле вожделения и самоотречения. Не в силах контролировать то, что тянет нас друг к другу.

Но я должна контролировать хоть что-то в своей жизни, пока все то, кем я была до него, не исчезло без следа.

Поэтому я отстраняюсь первой, отпуская меч в его руки.

Инквизитор судорожно вдыхает, его ноздри раздуваются, а в синих глазах вспыхивает что-то немного дикое. Но он забирает мое оружие и коротко кивает, словно все понимает.

И за это я его ненавижу. Ну, самую малость. Ровно столько, чтобы сохранить эту новую дистанцию, которую я установила между нами. Потому что он никогда не сорвется. Никогда не уступит. Никогда не переступит эту черту.

И блядь, как же мне хочется, чтобы он это сделал. После недель ежедневных тренировок, когда его тело прижималось к моему, чтобы поправить стойку, напоминая мне, что я жива, самым правильным образом. Когда его грубоватая дружба заставляла меня радоваться этому.

— Мне пора. — Его голос звучит тихо, напряженно, словно это тоже дается ему с трудом. — Есть дела.

Грусть изгибает мои губы в едва заметной улыбке.

— Ну разумеется, — мягко отвечаю я, мысленно добавляя «снова». От меня не укрылось, что каждый раз, когда мы подходим слишком близко, случается какой-то кризис. — Когда вернешься?

— Не знаю. — Он отворачивается, когда я хмурюсь в ответ на его слова, и берет свой китель, который он набросил на одного из каменных волков у входа. — Было еще одно.

Я замираю.

— Еще одно что?

Хотя он и отвернулся, я вижу часть его лица, и что-то в его лице подсказывает мне ответ еще до того, как он произносит это вслух.

— Очередное убийство.

Новость окатывает меня как ведро ледяной воды, гася тлеющие угли внутри.

— Где?

Только не снова Дамалис. Пожалуйста, только не Дамалис.

Его грудь тяжело вздымается.

— В Ардермаре.

Такое чувство, что трупы появляются везде, кроме Веннаро. Как будто собиратели сердец боятся ступить на территорию ордена Мариуса и встретиться с его волками. Или, может, они боятся самого Инквизитора.

— Как думаешь, убийца — потомок?

Его губы сжимаются в тонкую линию.

— Ты разговаривала с Эдрианом.

— Я просто сложила два и два, потому что я не такая слепая, как вы оба думаете. — Я скрещиваю руки на груди, слегка морщись от натяжения бицепсов. Ненавижу признавать, что он был прав насчет боли в мышцах. — Но да, я разговаривала с Эдрианом. С этим какие-то проблемы?

Инквизитор хмурится.

— Я не считаю тебя слепой. — Он делает паузу. — И я ничего от тебя не скрываю.

Я приподнимаю бровь. Если не считать этого рта. Этих рук. Звезды, мне нужно выкинуть его из головы, пока он меня не уничтожил.

— Я больше ничего от тебя не скрываю, — поправляется он, неверно истолковав мой застывший взгляд. — У тебя и так хватало забот. Собиратели сердец не казались главным приоритетом с тех пор, как ты…