В груди начинает зарождаться слабая надежда. Если король все еще жив, может, я смогу вернуться домой. Может, все это наконец закончится.

— Я постоянно забываю, как мало люди сегодня знают о собственной истории. — Эдриан качает головой. — И нет, король не был потомком.

Не был. Трепет затихает. Он действительно мертв.

— Тогда почему вы не сражаетесь за трон прямо сейчас? — спрашиваю я.

— Потому что цикл еще не начался. Пока, — добавляет он, не отрывая от меня взгляда.

Я прикусываю губу и опираюсь на лопату.

— Звучит зловеще.

— В самом начале Звезды создали Вечный Трон, выбрав некоторых из нас и сделав нас потомками, чтобы мы правили с Вечного Трона. Но в каждом цикле внутри каждого из нас пробуждается ярость, и мы вынуждены сражаться. Чтобы доказать, кто из нас достоин занять этот трон.

— Но почему? — прежде чем он успевает ответить, во мне возникает вопрос поважнее. — И как?

— Каждый из потомков наделен уникальным правом по рождению. — Он постукивает по одному из узоров на своей руке. — Большинство из них сильнее любой магии, которую сейчас контролируют линии покровителей орденов. В древних хрониках приводятся разные причины, почему это так.

Те самые хроники, которые теперь под запретом.

— И что это за причины?

Он поднимает глаза, глядя на осцена, кружащего над нашими головами.

— Одни говорят, что наши души связаны с рождением новых звезд. Другие — что мы сами звезды, упавшие на землю. В любом случае, мы воскресаем и в наших венах уже течет магия.

— Значит, это не ноктиметрия… — Мой голос звучит слишком шокировано.

— Нет. — Он переводит взгляд на меня. — Ноктиметрия появилась позже. Равенелл создал ее, изучая нас.

— «Нас» — вы имеете в виду потомков?

— Да. — Он кивает, и у меня во рту пересыхает.

— Эти метки, — выдыхаю я, стремясь понять все то, что он мне рассказывает, чтобы, наконец, вставить еще один кусочек этого пазла на нужное место.

Эдриан поднимает руку и засучивает влажную ткань рукава, чтобы показать мне слабо мерцающие линии, похожие на замысловатые полупрозрачные вены, вытравленные на его коже. Но, если руки Инквизитора покрыты серебристыми узорами почти полностью, то у Эдриана есть лишь небольшое скопление линий на одной стороне предплечья. — Наши силы.

— И что они делают? — спрашиваю я, подходя ближе, чтобы рассмотреть получше.

Он поднимает палец, встает и подходит к дереву, пораженному гнилью. Потом кладет ладони на мертвую кору, и метки на его предплечье начинают светиться. Сначала слабо, потом все ярче, превращаясь в мягкую пульсацию, которая расходится по всему узору на его коже.

Земля содрогается. Я напрягаю ноги, готовясь к толчку. Память подкидывает мне воспоминание о том, когда в последний раз мир трясся подо мной. Но через несколько секунд все заканчивается, а затем…

На ветвях дерева набухают почки, из них разворачиваются крошечные листочки, похожие на дрожащие крылышки. Черная плесень исчезает со ствола. На дворе глухая зима, а оно цветет, как весной, чуть позже на ветвях появляются роскошные осенние листья.

— Как? — шепчу я.

Он смотрит на свои руки.

— Это целительная сила.

Что-то в его голосе превращает эти слова в издевку над самим собой. Словно он не может этого понять и никогда не поймет.

— А что еще вы умеете? — спрашиваю я.

Эта магия совсем не похожа на то право по рождению, которое Инициация пробуждает в аристократах из линий покровителей. К тому же, нам еще приходится годами изучать ту силу, которой нас наделяют Звезды, заучивать узоры, которые смогли обуздать орден Равенелла. Узоры, которые намного проще пустить по пизде, чем довести до совершенства.

Но это… То, к чему есть доступ у Эдриана…

Он опускает руку, и светящиеся узоры тускнеют.

— Я не знаю всего, на что способен, не знаю природу каждой силы, которую забрал у других, — говорит он. — Неподходящая сила может стать ядом.

— Подождите, — медленно произношу я. — Вы забираете силу?

— Когда мы возвращаемся к жизни в первый раз, у нас есть только одна сила — наше право по рождению. — Он делает паузу, как будто уверен, что мне нужно время, чтобы осознать разницу между магией, которую Звезды даруют покровителям, и той, которой они наделяют потомков. — Когда мы убиваем другого потомка, — он обводит пальцем изящное сплетение дуг и линий на своем предплечье, — мы забираем их силу в виде рудиментов⁸. Некоторые силы совпадают с нашим правом по рождению. Некоторые — нет. Если рудименты не совпадают, то нашему телу требуется больше времени на то, чтобы усвоить их, и только потом мы можем использовать их магию. Иногда на это уходят годы.

Мой мозг цепляется за слово «годы» и отказывается его отпускать. Неудивительно, что они живут вечно. Я вспоминаю руки Инквизитора. Инквизитор вечно прячет свои шрамы под перчатками. Он всегда следит за тем, чтобы рукава не задирались. Он всегда носит эту униформу с высоким воротником. Вот что он скрывает.

Власть. Силу.

Я даже не могу себе представить, сколько ее у него.

— Вот почему Инквизитор прячет свои метки, — говорю я. — Они бы выдали, кто он такой.

— Потомки обычно скрывают их, — мрачно объясняет он. — Это отображение наших способностей.

Теперь я понимаю, зачем их прятать, но…

— Разве это не должно было отпугивать других потомков в те времена? — спрашиваю я. — Зачем их прятать?

Но он лишь смеется, и в этом сухом звуке нет ни капли веселья.

— Никогда не открывай свои карты другим игрокам.

Мой пульс под ребрами запинается, как тихое предупреждение.

— А как именно потомок побеждает и забирает рудименты другого?

— Убивая его. — Он даже не моргает, глядя на меня.

— Но вы же бессмертны.

— Всему когда-то приходит конец, — говорит он, глядя куда-то вдаль, словно выискивая там свой собственный. — Таков естественный порядок вещей.

Но мой разум снова отбрасывает меня в тот лес. Воспоминание настолько свежо, что я чувствую в легких дым. Чувствую тяжесть тела Инквизитора, рухнувшего мне на руки, его теплую кровь на своих ладонях.

А потом он вошел в мою комнату и вдребезги разбил весь мой мир. В этом не было ничего естественного.

— Но потомки не могут умереть, — тихо говорю я.

Я все еще не определилась, как к этому относиться.

— Еще как могут, — поправляет он меня. — Если вырезать сердце потомка в бою, то можно не только покончить с его бессмертием, но и забрать все его силы. Все до единой, включая те рудименты, которые он уже забрал у других.

Я пялюсь на него, пока в голове все встает на свои места. Отметины на его коже… и на коже Инквизитора. Холодок ползет по моей шее. Инквизитор убивал других бессмертных. Он Собиратель сердец. Все они. Вот в чем он не признался мне в ту ночь. А я так и не решилась спросить.

Я фокусирую взгляд на тонких линиях на руках Эдриана.

— Вы тоже убивали других потомков.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

— Да, — отвечает он. — Но это было давно. Сейчас я с этим смирился.

Не знаю, как на это реагировать. Мир с самим собой, как осознанное решение. Не отпущение грехов.

Описав круг, осцен приземляется на фонтан, пару раз щелкнув клювом.

Я качаю головой.

— Почему я об этом не знала?

— Если королевская монархия заподозрит, что ты потомок, тебя казнят.

Вот почему Инквизитор вечно прячется за перчатками и униформой.

— Корона знает?

Он кивает, поджав губы.

— Кроме короны, знают покровители всех орденов. Весперы. Рыцари, которым поручено выслеживать тех, о ком ходят слухи, будто они потомки…

То есть, знают буквально все, кроме меня.

— Но если бессмертные все еще существуют, — медленно произношу я, словно пытаясь нащупать ответ до того, как закончу вопрос, — Почему цикл все-таки прервался?

— Никто не знает. Последний цикл был пятьсот лет назад. — Его взгляд скользит к вырытой мной траншее. — Перед Последней Войной, когда потомков еще было достаточно много, начался цикл. Потом был знак — предзнаменование, и тогда началась одержимость.