— Им уже не поможешь. А теперь вставай.

Я долго смотрю на нее, ища хоть что-то: каплю милосердия или утешения, за которые можно было бы ухватиться.

Их нет.

Дюйм за дюймом мои руки разжимаются, словно я отпускаю не просто что-то, а что-то очень хрупкое. Холод проникает внутрь, стирая последние следы его тепла на моей коже. Вессика протягивает руку, и я сжимаю ее, позволяя ей рывком поставить меня на ноги. В то же мгновение, когда я, пошатнувшись, делаю шаг, ноги пронизывает боль.

Вессика ловит меня прежде, чем я падаю.

— Осторожнее. Ты обожжена, — говорит она, глядя на мои сапоги и почерневший подол.

Ее взгляд поднимается к моей разорванной одежде и голой коже над глубоким вырезом туники Инквизитора, и на ее лице вспыхивает гнев. Ее хватка каменеет, словно она представляет себе глотки под своим клинком.

— С этим мы разберемся позже.

Я опускаю глаза и обнаруживаю, что мои штаны обгорели и почти расплавились, а кожа под ними содрана до мяса и сочится сукровицей.

— Я в порядке, — бормочу я, пытаясь отстраниться от нее.

Но Вессика меня не отпускает.

— Просто позволь мне помочь тебе, — произносит она слишком ровно.

Даже сейчас, она — ярость, но упакованная в строгую, дисциплинированную форму.

Одной рукой она продолжает крепко держать меня за талию, а другой тянется, чтобы запахнуть тунику Инквизитора на моей груди. Мы пробираемся сквозь деревья, но ее хватка остается железной, словно она боится, что я растворюсь в воздухе, если она ее ослабит.

Я скорее спотыкаюсь, чем иду. Каждый шаг мучительнее предыдущего.

Вессика замечает это.

— Мы можем сбавить шаг, — предлагает она, — Или передохнуть.

Я не заслуживаю отдыха. Я заслуживаю того, чтобы лежать мертвой там, на той поляне.

— Нет. — Я стискиваю зубы и заставляю себя идти дальше. — Что он собирается сделать с…

Я не могу заставить себя произнести слово «телами», но оно эхом отдается в мозгу, словно тот крик тех людей. Еще одна неизбежная реальность, от которой мне не сбежать — так же, как и от метки ворона у меня на груди.

— Он обо всем позаботится. — Она перехватывает меня поудобнее, стараясь взять на себя большую часть моего веса.

— Кирен. — Сердце разбивается, когда я произношу его имя. — Мы сможем его похоронить?

— Мы не бросаем своих мертвецов в грязи. Я поговорю с Инквизитором… — Она вздрагивает, осознав свою ошибку. — Уверена, что-нибудь придумаем.

Больше я ни о чем не прошу. Ей нужно справляться со своим собственным горем — похоронить ее собственное тело.

Деревья расступаются, открывая дорогу. Мы срезали путь через лес по диагонали, и впереди вырисовывается мост, ведущий к поместью, укутанный густым туманом. За ним из мглы, словно надгробие, вырастает Мирадорес.

Дверь распахивается еще до того, как мы до нее доходим. На пороге в ночной рубашке стоит Ленора, и ее лицо искажается в ту же секунду, как она меня видит.

— Звезды храни нас, — шепчет она. — Что…

— Позови Эдриана, — приказывает Вессика, уже затаскивая меня внутрь. — Живо.

Ленора не спорит. Она бросает на меня еще один полный ужаса взгляд и исчезает, чтобы привести его из покоев рядом с библиотекой.

Вессика ведет меня наверх и усаживает на край кровати. Я делаю глубокий вдох, испытывая облегчение от того, что больше не стою на ногах. Прямо сейчас даже мои кости ноют от попыток удержать себя от того, чтобы не рассыпаться на куски. Она осторожно приподнимает мою левую ногу, и я морщусь.

— Прости, — бормочет она, осматривая ожоги. — Тебе повезло. Это заживет, но нужно лечение.

Везение тут ни при чем. Я проклята.

— Я пошлю за целителем. — Она направляется к двери.

Я хватаю ее за руку и останавливаю.

— Нет.

— Нет? — повторяет она, словно ослышалась.

— Я не хочу, чтобы кто-то чужой… — Слова застревают в горле и отказываются выходить наружу. Я не могу вынести даже саму мысль о том, что кто-то будет прикасаться ко мне, осматривать, кто-то узнает о том, что произошло.

Вессика с шипением выдыхает сквозь зубы, явно борясь с желанием поспорить.

— Ладно. В Беллаторуме должно что-то быть, хотя бы на сегодня, — многозначительно добавляет она. — Я сама все принесу. Не двигайся.

Как будто я могу.

Она закрывает за собой дверь, а я сижу неподвижно, уставившись на свои руки, где засохла кровь Инквизитора. Мои пальцы сжимаются и разжимаются, словно все еще ищут, за кого бы уцепиться.

Когда возвращается Ленора, она несет таз с водой, тряпки и свежую одежду, перекинутую через руку. Она двигается осторожно, с беспокойством наблюдая за мной.

— Давай мы тебя вымоем, — предлагает она, ставя таз возле кровати и опуская остальные вещи на матрас.

Я не отвечаю.

Она стягивает с моих плеч тунику Инквизитора и замирает, увидев под ней мою порванную одежду. Ее губы сжимаются в тонкую линию, когда она осматривает остальную часть моего тела.

— Давай переоденем тебя во что-нибудь чистое, — говорит она, стягивая с меня разорванную кофту. Она натягивает мне через голову ночную рубашку, затем медлит. — Нам нужно снять с тебя и эти штаны тоже.

Я киваю, забираясь руками под подол рубашки, чтобы расстегнуть их. Схватившись за пояс, я стягиваю их, морщась от каждого движения. Ленора забирает обгоревшие штаны и бросает их на пол.

Я опускаю взгляд и меня пробирает дрожь.

На моих икрах воспаленные, красные раны. Одни сморщились в сгустках опаленной кожи, другие покрылись волдырями. Ленора сглатывает и начинает смывать грязь и кровь с моей кожи так, словно делала это уже сотню раз.

Наверное, она делала это, для Инквизитора и его семьи. Но после сегодняшней ночи…

— Что ты теперь будешь делать? — внезапно спрашиваю я. Слова слетают с губ быстрее, чем я успеваю их остановить.

Ленора замирает, нахмурив брови. Возможно, в этой суматохе Вессика ничего ей не сказала. Она снова начинает промакивать сажу с моей кожи влажной тряпкой.

— Мы позаботимся о тебе.

Она не знает. Я должна ей сказать. Не только о том, что произошло, но и о том, что я натворила.

— Инквизитор мертв. — Эти слова почти невозможно выговорить, как будто я говорю на наречии, которого не существует. — Я пыталась сбежать. Они убили моего друга Кирена. Инквизитор погиб, пытаясь меня спасти.

Вся эта огромная потеря свелась к простым фактам. Сказанные вслух, эти слова звучат неправильно, будто я перечисляю события из чужой жизни.

Она застывает, с тряпки в ее руке на пол капает вода.

— Иногда, — бормочет она, — Звезды просят от нас больше, чем мы готовы отдать. Ты поймешь…

— Нет. — Я качаю головой. — Не говори так. Не говори мне, что так и должно было случиться.

Она секунду раздумывает, вглядываясь в мое лицо, словно ища правильные слова. Но останавливается на:

— Хорошо. Как скажешь.

Ничего больше не говоря, Ленора помогает мне снять испорченную одежду, тщательно и осторожно отодвигая ткань от обожженной кожи. Она накидывает мне на плечи одеяло, плотно укутывая, словно это может удержать меня от того, чтобы не развалиться на части.

— Он все объяснит, когда придет.

— Эдриан? — я качаю головой. — Я не хочу его видеть.

Сегодня я не вынесу встречи еще с кем-нибудь.

Но, игнорируя мой протест, она встает и бросает грязную одежду в таз.

— Я принесу тебе попить. Столько дыма и гари… У тебя, наверное, все горло дерет.

Я с трудом киваю, и она оставляет меня наедине с моими мыслями. Сама не знаю как, я бреду к окну; мое отражение в стекле кажется бледным призраком. Саднящие ожоги на коже — единственное доказательство того, что я еще не мертва.

Сад залит лунным светом, и на ветвях ближайшей ивы видна темная фигура, едва различимая в ночи. Я прижимаю ладонь к стеклу, словно могу позвать ее. Осцен вытягивает шею и смотрит в сторону дома. Но он не улетает. Он начинает петь.

Песня грустная и странная. Это не похоже ни на одно птичье пение, что я слышала раньше. Тонкая, щемящая мелодия то взмывает, то падает, и в конце концов оседает глубоко в моих костях.