Я вжимаюсь глубже в свое укрытие, не смея дышать и застыв в неудобной позе, от которой мышцы ног горят от напряжения. На лбу выступают капельки пота. Я не могу рисковать и пошевелиться. Если он меня найдет…

Я вижу только нижнюю часть его тела, он шагает вперед и берет книгу из стопки под единственным грязным окном в комнате. Затем он берет еще одну книгу, поворачивается, садится за древний стол, отодвигая лежащие там тома в сторону, и открывает первую книгу.

Он здесь не из-за меня. Он здесь, чтобы… почитать?

Либо этот садистский мудак знает, что я здесь, и просто играет со мной, либо он изучает книгу, полную запретных знаний.

Я могла бы обнаружить себя. Выйти сейчас, прикинуться дурочкой, признаться, что заблудилась, и попросить его о помощи. Но книга в моих руках — это приговор. Скорее всего, даже просто держать ее в руках, уже преступление. К тому же, прошлой ночью я произвела на него не самое лучшее впечатление.

Оставаться в таком положении, сидя на корточках, становится все труднее. В любой момент я могу завалиться набок, как те небрежно брошенные книги, что валяются по всему полу.

Может быть, он проявит милосердие. Смехотворная мысль. Неважно, что сказала веспер прошлой ночью.

Никто не достигает такого ранга благодаря милосердию.

Ноги начинают слабеть, и я сильнее опираюсь о стену. Не имеет значения, почему он здесь. Важно, кто он. Если он читает то, что ему не положено, он убьет меня за то, что я узнала его секрет. Если он выполняет поручение короны, он убьет меня за то, что я держу эту книгу. Для меня все закончится либо тем, что он свернет мне шею здесь на месте, либо потащит меня на допрос, который, скорее всего, закончится публичной казнью.

В любом случае моя семья будет уничтожена. Если их не казнят вместе со мной. Непоколебимый Бродерик. Гордая Исидора. Безрассудный Андри. Преданный Кирен. Все они умрут из-за меня.

Инквизитор снова поднимается и идет прямо к тому стеллажу, за которым я прячусь. Пытаюсь зажмуриться, будто он не сможет увидеть меня, если я не буду видеть его, но глаза отказываются подчиняться.

Он тянется за книгой прямо над моим укрытием, так близко, что его рукав касается дерева всего в паре дюймов от меня. Полки загораживают верхнюю половину его лица, оставляя на виду лишь полные, четко очерченные губы и подбородок с ямочкой.

Он подносит руку ко рту и стягивает перчатку зубами, оставляя ее болтаться в губах. Даже в тусклом свете я вижу, что он носит перчатки не только ради тепла.

Вдоль всей кисти его руки тянется серебристый шрам. Отметины слишком точные, слишком четкие для обычной раны. Линии больше похожи на клеймо или, возможно — мой желудок делает кульбит — они были намеренно вырезаны на его плоти. Это не символ рогатого волка его ордена, не метка его права по рождению, это ноктиметрия. И это совершенно незнакомый мне узор. Может, это заклинание силы, предназначенное только для ордена Мариус? Другие ордены не вырезают магию на своей коже, но у военных все может быть иначе.

Капля пота стекает мне в глаз. Глаз жжет. Я прикусываю губу, чтобы не издать ни звука. Каждая секунда тянется, как час.

Инквизитор проводит покрытой шрамами рукой по полке, его пальцы скользят по корешкам одной книги за другой, пока, наконец, не останавливаются. Темный кожаный переплет, кажется, поглощает свет. Он вытаскивает книгу так решительно, что я успеваю заметить лишь две тисненые буквы, когда он ее переворачивает.

S и C.

Книга раскрывается в его руках, и он перелистывает несколько страниц. Он проводит указательным пальцем по абзацу. Его губы беззвучно шевелятся во время чтения, а потом он захлопывает ее с глухим ударом, который отдается эхом в моем сердце.

А затем он прячет ее под свой красный плащ.

Он снова натягивает перчатку, скрывая этот пугающий шрам. В груди немного отпускает, но вдруг он замирает. Его голова слегка наклоняется, открывая вид на четко очерченный, выразительный нос с небольшой горбинкой. Его ноздри раздуваются, как у хищника, почуявшего добычу, и я забываю, как дышать.

Но затем он разворачивается и уходит прочь, отодвигая штору и тяжело топая вниз по лестнице. Внизу звенит дверной колокольчик, но я остаюсь парализованной.

Я отсчитываю тридцать ударов сердца, потом шестьдесят, потом сто. Онемевшие ноги колет тысячами иголок, но я не шевелюсь. Дыхание сбивается от перенапряжения, но я продолжаю ждать.

Мое тело оказывается слабее силы воли, и я заваливаюсь вперед; книга с глухим стуком падает на дубовый пол и раскрывается. Я даже не пытаюсь ее поднять.

Я практически скатываюсь по ступенькам. Ноги слишком онемели, чтобы слушаться. Мне приходится дважды хвататься за стену, чтобы не полететь по лестнице вниз головой.

Готовясь к ловушке, я выглядываю из-за второй шторы и обнаруживаю, что магазинчик пуст. Хозяйки нигде не видно, и в ее отсутствии есть что-то, что заставляет меня нервничать еще больше. Я вылетаю через парадную дверь, не заботясь о том, заметит ли кто-нибудь, как я выхожу. Я просто надеюсь, что он ушел.

Я несусь по переулку, уже не пугаясь узкого прохода и его теней. Останавливаюсь на повороте и прижимаюсь телом к грубому кирпичу. Сделав такой глубокий вдох, что обжигает легкие, я выглядываю из-за угла в поисках хоть малейшего намека на красный плащ.

Но Инквизитор исчез.

Заставляя себя идти вперед, я считаю шаги, и с каждым из них пульс бьется все быстрее. Небо над головой потускнело до серого оттенка, предвещая бурю. Наверное, еще одно, блядь, знамение. Холод проникает в вены, когда я добираюсь до выхода из переулка и меня касаются первые снежинки.

Понятия не имею, который сейчас час. Не могу вспомнить, куда я поворачивала раньше, направо или налево. Прикусив губу, я рискую и иду налево. Через пару кварталов понимаю, что выбрала неверное направление, нет никаких признаков того борделя.

Я уже собираюсь повернуть назад, как вдруг за моей спиной с грохотом распахивается дверь и оттуда вываливается мужчина. От его грязной, мятой одежды исходит кислая вонь. Пошатываясь, он плетется ко мне.

— Ну-ну, — заплетающимся языком тянет он, его глаза загораются интересом. — Посмотри-ка, что Звезды подкинули мне на порог.

Я уворачиваюсь от него, ускоряя шаг, но делать это становится все сложнее, так как на неровной булыжной мостовой начинает скапливаться снег.

— Ты какая-то неприветливая, — кричит он мне вслед, его пьяная неповоротливость немного отступает. — Я просто хочу поговорить.

Прибавив ходу, я оглядываюсь через плечо и вижу, что он твердо стоит на ногах. Это уловка. Он вообще не пьян. Моя рука скользит в карман плаща, нащупывая кинжал, который дал мне Кирен. Я колеблюсь, взвешиваю варианты и сворачиваю на следующую улицу с указателем.

Только для того, чтобы уткнуться в осыпающуюся кирпичную стену со стоящей под водосточной трубой гниющей бочкой. Нет ни одного окна, расположенного достаточно низко, чтобы до него дотянуться. Это тупик.

— Так-то лучше, — говорит мужчина, вставая у меня за спиной и окончательно отбрасывая притворство. В его взгляде появляется расчетливая жесткость, и я уже жалею, что не вышла из-за книжного стеллажа и не взмолилась перед Инквизитором о пощаде. — Есть только одна причина, по которой человек вашей… породы… утруждает себя тем, чтобы приползти в нашу часть города.

К горлу подкатывает кислота, но я сглатываю, качая головой.

— Я заблудилась, но, кажется, вижу улицу, которую пропустила. Если вы меня извините…

Я осмеливаюсь сделать шаг в сторону. Он зеркалит мое движение.

— Заблудилась? — он смеется, подходя ближе. От него больше не несет кислым вином. Даже его одежда выглядит чище. Как будто это вообще другой человек. — Ты не первая леди, которая сбегает из своей тюрьмы на холме в поисках развлечений.

Он протягивает руку, и я отшатываюсь, но он лишь наматывает прядь моих волос между большим и указательным пальцами.