Наверное, это причинило бы меньше боли.

Я не знаю, сколько времени я колеблюсь, перебирая в голове варианты, прежде чем понимаю, что он повернулся ко мне.

В его глазах есть что-то очень искреннее и беззащитное. Челюсть напряжена, словно он сдерживает слова, и мой собственный пульс сбивается. На одно украденное мгновение вокруг не остается никого. Никаких гостей, никакого праздника. Никаких глупых традиций и давления, сопровождающего их. Только этот мужчина, смотрящий на меня так, будто я — сон, который может растаять, если он посмеет шевельнуться.

Колокола звенят в темноте, за ними следует смех. Звук проносится сквозь ночь и оседает в моих костях.

До полуночи двенадцать минут.

Это мой последний шанс повернуть назад. Сбежать в теплую безопасность дома. Если я это сделаю, он меня не остановит.

Освободить его из этого чистилища, которое я для нас построила. Возможно, это стало бы самым милосердным поступком с моей стороны.

Камень подо мной внезапно кажется ненадежным, словно он может качнуться в любую сторону, если я скоро не сделаю выбор.

Колокола звонят снова.

Одиннадцать минут.

Я не оборачиваюсь.

Я делаю шаг вниз, сердце колотится, когда я прохожу мимо него и шагаю на дорожку, огибающую боковую часть дома. Но я замираю, и он бесшумно шагает рядом со мной.

Десять.

Поместье простирается в ночи, его окна светятся, как полные надежды глаза, пока мы обхолим дом вокруг. Дорожка теперь кажется длиннее, чем днем, давая холоду шанс проскользнуть под мои рукава и уколоть кожу.

Девять.

Я ежусь от подбирающегося холода, нащупывающего дыры в моей решимости. Я скрещиваю руки на груди, боясь посмотреть на него, боясь, что замру на месте и так и не решу: вернуться назад или двигаться дальше.

Он набрасывает мне на плечи свой мундир.

Ничего не говорит. Не дает повода отказаться, потому что мы оба знаем: да, я, блядь, замерзну насмерть, прежде чем попрошу о помощи.

Его тепло окружает меня, возвращая в бани. Я не могу побороть желание прижаться к нему ближе. Его запах повсюду. Во рту. В моих легких. Я вдыхаю следы древесного дыма, кожи и чего-то более темного, что скрывается под всем этим. Чего-то, что принадлежит только ему.

Восемь.

Совершить обряд переступания Рубежа означает отпустить. Оставить позади старый год и сделать шаг в новый.

Я ничего не отпустила, когда сбежала от него. Я говорила себе, что вырезать гниль — это вырезать саму себя. Защищая его.

Что побег — это сила. Что пытка расстоянием может быть милосердием.

Что желать его было опасностью, а не выбором.

Но гниль не ноет, когда ее вырезаешь. После того, как ты ее вырезал и убедил себя, что она исчезла, она не остается в груди долго.

Семь.

Наши руки соприкасаются, и я слегка отодвигаюсь, тело реагирует на легкое прикосновение раньше, чем успевает осознать разум.

Потому что, чем ближе мы друг к другу, тем труднее не протянуть к нему руку.

А в этом случае это будет уже не решение. Это просто гребаный инстинкт.

И я боюсь, что не выдержу и сорвусь.

Инквизитор делает шаг в сторону без единого слова, движение настолько плавное, что от этого больно.

Шесть.

Время отсчитывается звонками. Каждый удар сдирает ложь, которую я больше не хочу себе рассказывать.

Пять.

Близок ли он к тому, чтобы сорваться? Думает ли о моих губах на своей коже? Или о том, как меня трясло после этого?

Потому что мои мысли постоянно возвращаются к тому, как его руки удерживали меня, когда я разваливалась на куски.

Четыре.

Из двери перед нами льется свет. Дверь открыта, изнутри доносится запах вина и еды, словно друг, зовущий вперед.

Было бы так прекрасно легко переступить порог вместе.

Дверь всегда помнит.

Три.

Традиция гласит: на последний удар колокола надо загадать желание и дотронуться до того, что хочешь пронести в новый год.

Но мои руки пусты, и я опустила их.

Два.

Я пытаюсь придумать желание. Но в голове кружатся только мысли о нем, и от этого загадывать желания становится слишком опасно.

Один.

Колокол звенит последний раз, и мое дыхание замирает, когда все рушится одновременно. Тишина ночи растворяется в ликовании. Пробки вылетают, праздник продолжается.

Приближаясь к порогу, я замедляю шаг, тянусь к двери… и его пальцы смыкаются на моих. Моя рука идеально ложится в его ладонь, как будто она помнит то, чего не помню я.

Он без перчаток, его секреты в безопасности в темноте, и его теплая кожа ощущается, как молчаливая клятва. Он держит мою руку мягко, но вместе с тем и твердо, напоминая, что он здесь.

Здесь, без каких-либо ожиданий.

Все, что тебе нужно.

Думаю, это он и есть.

Я буду ждать тебя.

Он останавливается, оставляя мне пространство.

Он не преследует. Ему и не нужно.

Я могла бы отстраниться.

Надо бы.

Но я этого не делаю.

Его пальцы переплетаются с моими, и он тянет меня прочь от двери. Прочь от незнакомцев с их назойливыми вопросами и оценивающими взглядами. Прочь от решения, принимать которое я до усрачки боюсь. Прочь от страницы, которую я не могу перевернуть.

Но моя рука в его, его мундир на моих плечах, и, даже спустя дни, на моих губах его вкус.

И я понимаю, что все, что я, как мне казалось, оставила позади в ту ночь, находится прямо здесь.

Что я не могу убежать от этого так же, как не могу убежать от собственного сердца.

Инквизитор ведет меня в сад, где сегодня сильно слышно дикий шум моря, волны разбиваются о скалы внизу. Порывы океанского ветра треплют ветки деревьев. Все они голые, за исключением одного, того, которое Эдриан исцелил своей магией.

Он останавливается под этим деревом и поворачивается ко мне. Лунный свет проливается на него, освещая резкие черты его лица и углубляя тени вокруг глаз.

— Кажется, это отличное место для нового начала.

— А как же Рубеж? — я бросаю взгляд на дом.

— Рубеж подождет. — Его рука крепче сжимает мою и сквозь меня проносится желание, этого легкого прикосновения достаточно, чтобы вспомнить все те места, где его кожа соприкасалась с моей в ту ночь. Под звездами я не могу вспомнить, почему оттолкнула его. Не тогда, когда он смотрит на меня так, будто готов ждать вечно.

И он мог бы. Потому что он никогда не постареет. Никогда не станет хрупким или неузнаваемым.

Никогда не умрет.

Эта мысль пронзает меня, словно искра, как будто я стою на краю чего-то необъятного и бездонного, и все равно решаю сделать шаг вперед.

Может быть, это все, что мне было нужно: притянуть его ближе вместо того, чтобы отталкивать. Поэтому я делаю один нерешительный шаг.

Позади меня прибой бьется о скалистый утес, и что-то в нем словно отвечает этому грохоту, его грудь вздымается, будто это его затягивает под воду.

Я открываю рот, не до конца уверенная, что собираюсь сказать, но он опережает меня.

— У меня есть для тебя подарок.

— Еще один?

Мой пульс подскакивает при воспоминании о последнем подарке, который он мне преподнес, и о том, чем это закончилось.

— Весь день я хотел отдать его тебе. — Он поднимает глаза, улыбка на его лице настолько мягкая, мальчишеская и полная надежды, что у меня перехватывает дыхание. — Но никак не получалось остаться с тобой наедине. Я уж думал, что придется подкинуть его в твой сапог.

В его словах нет обвинения, лишь мягкое признание того, что я от него бегала. Я не знаю, как объяснить, почему я пряталась, почему сбежала, почему часть меня до сих пор истошно вопит о бегстве, в то время как сердце остается целым.

Инквизитор неверно истолковывает мое молчание, и улыбка сползает с его лица.

— Если ты хочешь вернуться на праздник…

Смех вырывается из меня наружу. Осцен срывается с гнезда, крылья шуршат, когда он взмывает в ночное небо, словно зная, что этот момент требует уединения.