Выпрыгиваю за ним и бегу, не оглядываясь, в сторону метро.

Когда нахожусь достаточно далеко, оборачиваюсь и вижу, как менты запихивают его обратно, подхватив под руки.

Видно, не судьба тебе, Анатолий, свалит今天.

Вспоминаю, что я планировал приодеться и купить подарок для Наташи.

Звоню, и через десять минут я на пороге у Надежды, кудесницы, способной достать хоть черта лысого.

— Ты звонил от Наташи? Ну, проходи, не стой на пороге. Нам лишние глаза ни к чему.

Она пропускает меня мимо себя, сама выглядывает на лестничную клетку и, убедившись, что там никого нет, затворяет дверь.

Она проводит меня в одну из комнат, которая превращена в шоу-рум.

Объясняю, что хочу приодеться посовременнее.

А ещё мне нужен женский шёлковый шарфик в подарок для девушки.

Надежда деловито оглядывает мою фигуру, приносит тёмно-синие кроссовки «Адидас», джинсы «Леви Страус» и футболку в тех же тонах с большой надписью «Пума» на груди.

Когда я примеряю, она оценивающе смотрит на меня и констатирует:

— Ну, ты вылитый принц Уэльский! Хорош! Я бы за тебя замуж пошла! Ты прям как повеса выглядишь!

— Повеса?

— Ну да, дэнди, плейбой, ты что, Пушкина не читал? Это же Онегин!

Последнее замечание вызывает на моём лице улыбку. Вообще-то в моей прошлой жизни я его действительно не читал. Только пил.

Выходит, что здесь, в Союзе, даже спекулянтка в каких-то вопросах образованнее и начитаннее меня.

Заказываю ещё бритву, шампунь, мочалку, зубную щётку и пасту.

Надежда возвращается с невесомым полупрозрачным шарфиком и мыльно-рыльными принадлежностями.

— Вот, ты шарф просил.

Она шуршит, разворачивает упаковку и демонстрирует подарок.

И цитирует какое-то стихотворение:

— Будешь её повелитель, а она безраздельно, навеки твоя.

Выхожу от неё с пакетами, решаю приехать в гостиницу пораньше и привести себя в порядок до приезда Горемыкина.

Может быть я «дую на вожу, обжегшись на молоке», но не собираюсь сегодня форсировать события с Наташей.

Вот узнаю о ней побольше, а там будет видно.

Глава 27

Старик с авоськой

Еду в метро и снова думаю о том, что происходит со мной и временем, где я оказался.

Наверно, метро, как и любой другой общественный транспорт, — это место, где человек может спокойно обдумать всё, что его волнует.

Сколько бы я ни избегал мыслей о том, что со мной творится и где я нахожусь, всё равно рано или поздно придётся возвращаться к этим вопросам.

Итак.

Я просыпаюсь каждое утро в одном и том же номере отеля — обнажённый, укрытый гостиничной простынёй.

И не важно, что творилось со мной накануне: всё стирается, исчезает, будто и не было ничего.

Ни-че-го.

Остаётся только память — всё, что я запомнил.

И мышечная память тела — мышцы помнят заученные движения.

Но при этом от травм вчерашнего дня не остаётся ни следа.

Что имеем?

Чемодан с чужими вещами и обувью. Паспорт, карта гостя в руках дежурной.

Но ничего из того, что я приобрёл за прошлый день, не переходит в новый цикл.

Ни деньги, ни вещи, ни предметы, ни одежда не сохраняются.

Всё, чего я касался в течение дня с момента первого пробуждения, просто исчезает.

Будто этого и не существовало никогда. И снова появляется в новой реальности. Перезагружается в новом 26 июля.

Моя память — единственная «неперезагружаемая» реальность.

Что с другими людьми?

Для всех остальных 26 июля — это обычный день: вчера у них было 25‑е, завтра будет 27‑е.

А для меня вчера было такое же 26‑е, и сегодня снова 26‑е, и завтра опять будет 26‑е.

Дни могут отличаться в деталях, но начинаются всегда одинаково.

Дальше мне предоставлена свобода воли. Или свобода выбора… только я не знаю, к каким последствиям приведёт каждый шаг.

Многое предрешено, но не всё. Если я пойму правила, смогу обернуть события в свою пользу.

Я знаю, что администратор утром будет стучаться в мою дверь.

Она войдёт без стука и положит паспорт на стол — даже если я не открою дверь, она всё равно войдёт.

Знаю, что у книжного магазина в полдень начнётся облава на спекулянтов. Знаю, с каким счётом закончится футбольный матч.

Память — это моя свобода. Я свободен, потому что знаю, что будет, и могу выбирать.

Остальные — в моём 26 июля, пленники этого дня, они живут в слепом повторении, не подозревая, что ходят по кругу.

Но память — это ещё и ответственность.

Я могу немного изменить день, могу вмешаться, попробовать что‑то сделать иначе… но понимаю, что любые изменения могут быть опасны.

Меня так уже убили ножом.

Предметы, которые мне не принадлежат, живут своей жизнью: вагоны метро, значок администратора, здания вокруг — они остаются.

Мир существует вокруг вне зависимости от того, встану ли я с постели или решу проваляться в кровати целый день.

А вот то, что «принадлежит» мне, исчезает без следа. Я «халиф на день».

Единственные ресурсы, которые есть у меня, — это моё тело и сознание.

Всё, что я могу накопить, находится внутри меня: мои знания, навыки, понимание психологии людей, моя эмоциональная устойчивость.

Это всё, что переходит из дня в день. Это всё, на что я могу опереться.

Больше ни-че-го.

Другие люди? Я не остаюсь у них в памяти в отличие от них в моей.

Я могу «предугадывать» их поступки, желания. Некоторых могу обращать в свою пользу.

Например, десантник научил меня вполне сносно драться. Алла учит меня петь. Я научусь играть на пианино.

Я пока помню количество прожитых 26-х июля. Но сколько мне ещё предстоит прожить?

А если я больше не захочу просыпаться в 26 июля?

Да какая разница, главное, что сегодня день складывается так, что мне хочется в нём жить!

А вот это точно зависит от меня.

Когда я выхожу с пакетами из метро, то вижу, как мне пересекает дорогу старик.

Очень старый, сгорбленный, двигается мелкими шажками. В одной руке трость, во второй руке — авоська с красными ручками.

В ней позвякивают бутылки из-под молока. Нести даже этот небольшой вес ему тяжело. Я вижу, как дрожат его пальцы.

Замираю на секунду, а потом спешу к нему.

— Подождите, — говорю я, сам не ожидая от себя такой твёрдости, и делаю несколько быстрых шагов, чтобы поравняться с ним, — Позвольте вам помочь. Я помогу донести сумку.

Старик поднимает на меня уставшие глаза, привыкшие к одиночеству.

В них мелькает что-то вроде раздражения на свою немощность, смешанного с благодарностью, которую он тут же пытается спрятать.

— Да чего уж там, — бормочет он, — сам справлюсь. Мне тут недалеко. Не хочу отрывать вас от дел.

Тут любой, даже самый глупый, поймёт, что он рад был бы помощи, но отказывается из гордости.

— Я правда не тороплюсь, — говорю спокойно, — Понимаю, что вы вполне способны самостоятельно дойти. Но я настаиваю, можно вам помочь.

Он смотрит на меня ещё секунду, а потом соглашается:

— Ну ладно, — выдыхает он, в этом «ну ладно» столько усталости и облегчения, — Если тебе и правда не сложно… Тут недалеко. У красного дома, третий подъезд.

Я беру сумку. Она чуть тяжелее, чем кажется, и бутылки глухо перестукиваются, внутри ещё бумажный кулёк с сахаром.

Мы идём медленно, я подстраиваюсь под его шаг.

Он опирается на тросточку, время от времени бросает на меня короткие взгляды — с каким-то тихим любопытством, будто пытается понять, откуда во мне это желание помочь.

— Вы, видать, из хороших людей, — вдруг произносит он, не глядя на меня, будто говорит это скорее себе. — Сейчас нечасто встретишь молодёжь с добрым сердцем. Все как-то больше о себе думают.

Блин, я такое слышал и в моей прошлой жизни. Неужели старики во все времена видят в молодёжи только плохое.